— Ах, как жаль его!

— Н-да… Был У Циньсю словно живая тень. И когда зашел он в ворота своего дома, то увидел, что тот представляет собой мрачное зрелище: северный ветер разбросал сухие ветви по холодному саду, колонны покосились, черепица местами отвалилась и повсюду носились светлячки. Ступил тогда У Циньсю внутрь, в свои покои, но не было там ни жены, ни вороновой тени. Даже сухой листочек не мог проникнуть через окно, забранное роскошными парчовыми занавесями, а коралловое изголовье оставалось немо, несмотря на все мольбы. И тогда ощутил У Циньсю крайнюю печаль и залился слезами. Делать нечего, взял он шнурок от ширмы, привязал его к балке и, сунув драгоценности покойной жены за пазуху, собирался уже влезть в петлю, как вдруг из соседней комнаты выбежала стройная красавица в красных одеждах и с криком «Это вы!» обхватила его руками.

— Ого! Кто же это был?!

— Присмотрелся У Циньсю и увидел госпожу Дай, собственноручно им задушенную и истлевшую до белых костей! Обликом она была столь же обворожительна, как в дни после их свадьбы.

— Ну и ну! Выходит, У Циньсю не убил ее?

— Слушай молча, начинается самое интересное! У Циньсю начисто потерял рассудок. Он застонал, в глазах у него потемнело. Однако благодаря заботам призрака госпожи Дай пришел в себя и снова удивился: госпожа Дай сменила алый костюм, который носила после свадьбы, на девичье платье фрейлины с длинной белой юбкой. Волосы у нее были пышные, как тучи, и обликом она походила на чистый цветок. Теперь на вид ей было лет шестнадцать и она казалась невинной.

— Поразительно! Но как такое возможно?

— У Циньсю рассуждал так же, как ты. Поначалу он чуть не умер от ужаса, но, когда пришел в себя, поднял барышню на руки и, внимательно оглядев ее от макушки до пяток, наконец-то признал в ней сестру-близнеца госпожи Дай, барышню Фэнь.

— Вот как… я что-то такое и подозревал. Это даже любопытно, как в пьесе!

— Так китайский же стиль! Сообразив, что случилось, У Циньсю утратил дар речи, отпустил барышню Фэнь и выслушал историю, которую та рассказала краснея.

«Ах, братец, простите меня, очень уж я напугала вас. Но скрывать мне нечего: давно живу я здесь одна-одинешенька, надеваю одежду старшей сестры и делаю вид, что служу вам, братец. Я говорю людям, что мой муж, У Циньсю, каждый день затворяется в комнате и рисует огромную картину. Поэтому я покупала все и готовила еду в расчете на двоих, а иногда ходила даже за кистями и красками. Видя это, все соседи округляли глаза и восторженно восклицали: “Какой он великий человек, если рисует в такое смутное время!” Я же в тревогах и муках приглядывала за домом и ждала вашего возвращения. Так прошел год. А сегодня, не успела я вернуться с базара, как услышала шум и громкие всхлипы в покоях. Оказалось, что это вы, братец, решили свести счеты с жизнью, и я попыталась удержать вас от рокового шага. Затем, когда вы упали в обморок, я достала у вас из-за пазухи свиток, на котором был какой-то рисунок, а еще гребни, украшения и драгоценности моей дорогой сестрицы. Затем вы стали бормотать, будто в полусне, и со слезами проговорили: “Милая Дай, прости, но не одну тебя я убил!” Из этого мне стало ясно, что сестрица погибла от вашей руки, также я поняла, что вы приняли меня за призрак покойной, и желая поскорее развеять иллюзию, спешно облачилась в лучший парадный наряд. Но, братец, зачем вы погубили мою сестру?! И где вы были весь этот год, вплоть до сего дня?» — вот что сказала она в слезах.