У Нико чуть не разорвалось сердце.

– Серьезно?

– Ну, то есть там уже тысяча девятьсот девяностый. Что такое? – снова спросил Гидеон, в недоумении дернув бровью. – Почему ты на меня таращишься, Ники?

– Таращусь? – Нико сам не заметил, как затаил дыхание. – Не бери в голову, это пустяки. Что-нибудь еще?

– Да, у меня есть теория.

Прекраснее слов Нико еще в жизни не слышал. И неважно, что на него открыли охоту. Неважно, что последние два дня его постоянно пытаются убить. Внезапно все стало очень просто: пришел Гидеон, и у него есть ответы. У него есть теория. Нико впервые в жизни ощутил нечто похожее на блаженство в чистом, мать его, виде.

– Расскажи, – попросил он и приготовился к тому, что в итоге выльется в сильно затянувшуюся сиесту. – Я слушаю. Продолжай.

Рэйна

Рэйна

С помощью (хотя это сильно сказано) Каллума Рэйне удалось наконец вытянуть (словно яд из раны) из архивов подборку книг по мифологии, которые библиотека по какой-то причине не хотела давать. В любом другом универе их было бы навалом. У каждой культуры своя версия того, как появились вселенная и жизнь: за семь ли дней, из блевоты от несварения или из капельки молока, – и поиски таких знаний не стали бы проблемой. Но чем больше Рэйна просила, тем крепче запирались архивы. И особенно не хотели они давать литературу о богах, которые брались за дело там, где терпел неудачу человек: утихомиривали стихии или давали возродиться умирающей земле.

Рэйна давно уже знала, что люди в массе своей неверно понимают идею сансары и цикла перерождений. Карму принято преподносить как баланс справедливости, тогда как в действительности она представляет собой вечное непрекращающееся движение. Это колесо судьбы, оно вращается и вращается, взлетов и падений бесконечное множество, им нет числа и меры. Время тоже неважно: нет ни начала, ни конца – лишь природа и сама магия, которая не рождалась и потому не умрет. Она существовала и будет существовать всегда вместе с этим миром. Спасения свыше ждать не стоит, да и не надо. Ведь Олимп пуст. Боги уже здесь.

Рэйна чувствовала, что архивы боятся таких рассуждений, и, к счастью, не доверяла ни самим архивам, ни их мозгу, предполагая, что их сознание – как программа, код, который не сам себя пишет. Ну а кто его задает, Атлас Блэйкли или некто выше его, Рэйну уже не волновало.

То есть волновало, но не сильно. Она просто помнила, что ее контролируют.

«Мама види-и-ит, – сказал папоротник в раскрашенной комнате. – Мама-мама знает, но, мама, мы-мы-мы не одни».

Это бесило. Голоса растений и так не давали покоя, а в последнее время сделались слишком уж громкими. Им как будто что-то не нравилось. Возможно, объемы, в которых Рэйна поглощала книги, или то, что она полнела, не вылезая из кровати и предаваясь бесконечному чтению. Окно спальни облепил плющ, проникая в трещины вокруг рамы. Казалось, природе нет дела до продуктивных изысканий, она настойчиво требовала от всех пойти прогуляться, походить по травке.