— Кидай сколько влезет, — ухмыльнулся одноглазый, подталкивая кубики в угол. — Но остерегайся семерок. На этот раз твое любимое число играет против тебя.

Черт на это только что-то проворчал, забрал кубики и, не встряхивая, бросил обратно. Кубики подскочили, стукнулись один о другой и бросились в разные стороны.

— Полегче, пан! — всплеснул руками одноглазый, когда костяшки полетели к противоположным стенам. Из угла последовали робкие извинения, которым Каурай не поверил ни на грош.

— Двенадцать, — поглядел он на выпавшее число. — Сам посмотришь?

— Мне отсюда хорошо видно, — проворчала темнота. — Давай их сюда, стервецов. Благодарю.

Черт предпринял новую попытку справиться с вертлявой удачей и выбросить шестерку, чтобы забрать душу “негодницы”. Но, покатавшись немного по полу, костяшки снова поглядели на игроков “глазами змеи”.

— Может быть, “два” твое число? — поджал губы Каурай.

— Смейся-смейся, но кидать кости я буду до тех пор, пока не выброшу шесть, и не возьму ласточку Серго за пяточки. Она как раз ждет не дождется.

— Ласточку? — спросил одноглазый. — Что за ласточку?

— Постель воеводы всегда должна быть согрета молодым женским телом, — хохотнул черт. — Не успела затихнуть в могиле его старая жинка, панна Ладила, как Серго мигом взгромоздился на новую. Но жинка хоть и новая, а Серго остается тем же самым. Птичка и радовалась поначалу, что пролезла в золотую клетку, но прутья ее холодны, вершки острее бритвы, а от одной стены к другой бродит старый вечно голодный лев.

Со смехом он выбросил руку с гремучими костями. Один удар, другой — они покатились по полу, вращаясь и отсчитывая последние удары сердца “ласточки”. Выпало семь.

— Зараза! — воскликнул черт. — Чтоб вам провалиться, проклятые!

— Спокойней, пан, — осадил его одноглазый. — Это всего лишь кости.

— Кости оставляют за собой лишь горести, — подмигнули ему. — Но ничего. Я к ней наведаюсь в другой раз. Бросай же, твой черед решать чужую судьбу.

— Если не секрет, чья голова на этот раз ляжет на сукно?

— Отчего ж секрет? Пусть будет пани Малунья, дочка сотенного головы, пана Кречета. Рыбка хоть куды. Сам ее знаю, ведовством увлекается… Ты чего это помрачнел, пан? Жалко такую срезать, дело ясное, — она, глядишь, и на нашу сторону перебраться может. Но что поделаешь? Игра! Бросай кости, не терзай душу.

— Не знал, что у вашего брата есть душа, — проговорил Каурай, взвешивая на ладони кубики. Одна костяшка была тяжелей, чем обычно.

Выбросил горсть. Кости забегали, запрыгали, закружились, застучали по полу. Оборот — один, другой. Кости встали. Шестерка.