− За что? За то, что разгромили лавку Старика? За то, что его избили? Если ты думаешь, что я не сожалею об этом, то ты дура.

Ибана стиснула зубы и тихо ответила:

− Нет. Я жду от тебя извинений за то, что ты бросил меня одну на целых десять лет.

− Хорошо, − рявкнул Стайк. − Прошу прощения. Прошу прощения за то, что нажил врага − этого психа Фиделиса Джеса. За то, что меня поставили перед расстрельной командой. За то, что увезли и похоронили в трудовом лагере, а потом за то, что, когда вышел, старался не втянуть в своё дерьмо всех остальных.

− Я видела этот лагерь. Ты мог бы сбежать.

− Я не хотел.

− Почему?

− Потому что я знал: всё это − лавка твоего отца, паб Малыша Гэмбла, заведение Санин − всё, что они построили, рухнет, как только я сбегу. Мне удалось выбраться мирным путём, и я по глупости решил, что меня освободили. Но это было не так.

Ибана настороженно глянула на него.

− Так ты всё знал? О пабе Гэмбла? О домах и заведениях?

− До поединка с Джесом не знал, − сказал Стайк, понизив голос. − Я решил драться с ним, потому надеялся таким образом всё это предотвратить. Не хотел, чтобы он навредил остальным моим друзьям. Но он уже сделал это и выложил, чтобы поиздеваться, когда одержал надо мной верх.

Стайк со вздохом оглядел комнату. Что ему теперь делать? Пять минут назад он чувствовал себя так, словно заново родился, но спор с Ибаной всё испортил. Он ощущал себя опустошённым и больным, а когда попытался пошевелить ногой, старая пулевая рана напомнила, что избранные не всесильны.

− Прости, что бросил тебя одну.

Ибана встала и потянулась.

− Дело вот в чем.

И внезапно врезала Стайку кулаком по лицу. Он дёрнулся назад и ударился об изголовье кровати. Перед глазами вспыхнули искры, во рту появился вкус крови. Зрение прояснилось только через полминуты, и он обнаружил, что Ибана ушла, оставив дверь открытой.

Стайк медленно скатился с кровати. Все больные места, которые вроде как зажили, внезапно дали о себе знать. До этого случая его лишь однажды исцеляли магией, и тело тогда больше недели ощущалось как новая, тесноватая перчатка. Он доковылял до умывальника с зеркалом, смыл кровь с лица и проверил нос. Не сломан. Ибана врезала не в полную силу.

Она становится мягкой.

Он снова осмотрел все новые розовые шрамы. Он не помнил, как получил большую часть из них, но всё ещё чувствовал порез на левом запястье, из-за которого не мог шевелить пальцами. Сзади по шее скатилась капля пота. Стайк быстро отогнал воспоминание и согнул руку, чтобы напомнить себе − она снова работает.

Ибана вернулась. Эта новость одновременно пугала и утешала. Он всегда был головой «Бешеных уланов», а она – хребтом. В чем-то их отношения напоминали леди Флинт и Олема, хотя Стайк подозревал, что присущая Ибане жестокость могла ужаснуть Олема. Но сейчас всё это не имеет значения. «Бешеных уланов» больше нет. Они стали идеей, воспоминанием, далёким отсветом.