С этими словами Аргвар исчезает. Если бы он чаще вел себя так деликатно, я бы, пожалуй, смогла относиться к нему лучше.

Катерина

Преодолеть стойкое нежелание Аркадия переодеваться мне не удалось. Он шипел, рычал, ругался. Но при этом не приводил каких-либо заслуживающих внимания доводов для того, чтобы сменить его нелепый черный плащ, джинсы и старый свитер на что-то более подобающее. И это при том, что дед разрешил воспользоваться его гардеробом. А уж Терин-старший никогда не пытался выделиться из окружения яркими нарядами.

— Верните меня домой! — сквозь зубы цедит Аркадий, глядя на аккуратно разложенные на кресле брюки, камзол и белую рубашку, — я не буду ходить в этих кружавчиках! И башмаки эти тоже не надену!

— Могу предложить сапоги, — смиренно произношу я, хотя на самом деле давно готова этими самыми башмаками дать ему по лохматой голове.

— Не буду!

— Туфли.

— Не хочу!

— Соску.

— Нет! А причем здесь соска?

— А еще слюнявчик. Хочешь слюнявчик? Агу-агу.

— Я домой хочу!

Недовольно пыхтящий Аркадий поворачивается ко мне спиной и начинает делать вид, что его чрезвычайно интересует пейзаж за окном. Пейзаж там, конечно, чудесный. Но неужели он еще на него не налюбовался?

Сижу на кровати, смотрю на плечи, обтянутые черной кожей и размышляю, что бы мне такое сделать, чтобы это чудо иномирское перестало капризничать. Доводы разума на него давно уже не действуют. И как я только не пыталась еще увещевать! И лебезила, и угрожала, и взывала к разуму. Ну отчего же он не хочет понять, что на предстоящем собрании магов он и так самый главный экспонат выставки? Неужели так трудно хотя бы внешне не выделяться?

Такой вроде бы спокойный, умный парень… Он закатил мне с утра истерику, когда обнаружил, что с его ногтей исчезла черная краска. Вот прямо-таки буянил и говорил в мой адрес всякие обидные слова. Нет, не обзывал, просто выражал сомнения в моей умственной полноценности. А сейчас не хочет переодеваться. Что делать?

Подхожу к нему, обнимаю со спины, чувствую, что на мои руки тут же ложатся его теплые пальцы. Молчит. Ладно.

— Хорошо, солнышко, — произношу я, — иди, в чем хочешь.

Спустя пару минут он разворачивается ко мне лицом. Вроде бы, не хмурится. Секунды две, после чего возмущенно восклицает:

— А это что такое?

— А?