И воспитывать меня или учить жизни от тоже не пытался, справедливо полагая, что это дело семьи, улицы, школы, но никак не его. Но иногда он начинал говорить такие вещи, вспоминая прошлое, что я только уши вострил, забывая про удочки, потому что рассказывать он умел.

Конечно, пару раз я попытался испросить у него жизненного совета. Не то, чтобы он был мне так уж необходим, просто я возомнил, что ему это будет лестно. Но, против всех ожиданий, оборвали меня тогда довольно насмешливо и резко:

— Мозги мне не канифоль, — Сергей Михалыч не постеснялся сплюнуть в костёр при этих словах. — Это тебе в церковь надо, а не ко мне. Откуда я знаю? Иному, например, в тюрьме посидеть полезно для общего развития, для будущего богатства, и такое бывает. Жизнь, это ведь просто череда случаев, а то, как ты их пройдёшь, только от твоего характера зависит. Общее направление выдерживай, на это у тебя сил и стержня хватит, это я вижу. Тянись к свету, Тёма, вот тебе и весь сказ! Тянись к свету!

И сейчас я собирался последовать его единственному совету в буквальном смысле, раз уж так всё получилось. Лариска спала, завернувшись в пушистый хвост с головой, но заострённые ушки её уже подрагивали, она уже что-то чувствовала, а потому спешить я не стал. Ну, разве что добавил магии себе, чтобы быть с ней на одной волне, чтобы можно было её погладить, не боясь ожогов.

— Лариса, — чуть слышно и нараспев, неосознанно копируя сейчас свою собственную бабушку, протянул я и легонько погладил ладонью пушистое пламя хвоста. — А мы все по тебе уже соскучились!

Я чуть поглаживал её по хвосту, чуть шевелил его, внимательно следя за её состоянием, готовый тут же прекратить всё при первом же признаке неудовольствия. Я вдруг внезапно вспомнил и понял, как именно моя бабушка будила моих сестер, обычно очень тяжёлых на подъём. По обыкновению, если это делала мама или, что ещё хуже, батя, рёву и капризов с утра было не обобраться, хотя и вставали, конечно, куда денешься. Но испорченное всей семье настроение на всё утро было гарантировано.

И совсем другое дело бабуля, она могла позволить себе потратить на побудку внучек лишних пятнадцать-двадцать минут. Она легонько, на грани чувствительности, гладила их по головам, она тихонько говорила им ласковые слова, тут же замирая и прекращая это делать, если они морщились. Тогда она замирала и выжидала без движения минут пять, чтобы вновь начать побудку, она добивалась их еле видимых улыбок и уже действовала смелее, но не назойливо или надоедливо, а легко и осторожно, хоть и неотступно при этом. И, о чудо, обычно ревущие по утрам на весь дом сёстры выплывали у неё изо сна радостными, улыбающимися и полными сил, они с аппетитом завтракали и с охотой умывались, получив заряд удачи на весь день.