— Интересные у вас прощания…

Мы вышли в коридор, и, прогулявшись по зданию, подошли к его комнате, Норайо оставил мою голову на бочке рядом, и сказал:

— Подожди здесь, я соберу все нужное.

Будто я могу уйти, шутник, тьфу… Скука смертная. Смотрю по сторонам — никого, одни только голые стены.

— Тогда Тамаши тебе тоже едва голову не снёс, — рядом возникла «Сэкико».

— Едва. Ты-то чего хотела?

— Хмпф, — самодовольно хмыкнула девушка, — Когда же ещё я смогу посмотреть на самого странника в таком жалком виде.

— Это временные трудности, дорогуша. Новый, так сказать, опыт.

— Ага-ага. Оправдывайся сколько хочешь.

— Как себя чувствуешь, после всего?

— … — она задумалась, помрачнела, немного прояснилась, и выдала: — Нормально.

— Ханту нужно было убить, иначе никак.

— Но… он же хотел поговорить, вдруг… — понуро рассуждала Гадюка.

— Никаких: «Вдруг», — Йуруши. Ты сама знаешь, что я сделал так, как до́лжно было.

— Я понимаю, но… Мне трудно принять, что я сделала.

— Ты о семье?

— Да, сплошная дурость… — раздражённо прошипела предвестница, — Они не заслужили смерти, никто.

— Скидывай вину на меня, будет проще, — я ухмыльнулся, — Всё-таки я обрёк вас на эту участь, — не то чтобы я вдруг раскаялся, но и подбодрить её стоило — всё же проще.

— Я ненавижу отражение в зеркале. Ненавижу сына, в котором проявляются его черты. Кажется, даже воздух вокруг меня пропитан злобой. Как же жить после всего?

— Не знаю.