– Объясни мне, как измерение может сморщиться!

Он улыбнулся.

– К счастью, не могу. Я говорю «к счастью», потому что, если бы мог, объяснение было бы чисто математическое и вы сразу остановили бы меня. Однако я могу пролить некоторый свет на случившееся. Говоря «сморщились», я имел в виду, что они больше не регистрируются. Позвольте привести иллюстрацию. Подумайте о точке – скажем, кончике вашего носа…

– Послушай, Альберт! Мы уже обсудили трехмерное пространство!

– Кончик вашего носа, – повторил он. – Соотнесите эту точку с какой-нибудь другой, скажем с вашим кадыком. Кончик вашего носа на столько миллиметров выше, дальше по ширине и дальше по длине – таким образом вы обозначаете точки x, y и z на оси координат. Можете обозначить их какими угодно буквами, но… – Он перевел дыхание. – Но для любых нормальных целей вам не нужно точно определять эти координаты, потому что расстояния настолько невелики, что мало что означают. Вот так, Робин! Поняли?

Я счастливо ответил:

– Мне кажется, что почти.

– Отлично, – сказал он, – потому что это почти верно. Но конечно, не так просто. Эти недостающие шесть измерений – они не только малы, они еще и изогнуты. Они подобны маленьким кругам. Маленьким свернутым спиралям. Они никуда не уходят. Они просто сворачиваются.

Он замолчал, посасывая трубку и одобрительно глядя на меня.

Он снова меня щиплет. Было в этих невинных глазах нечто такое, что заставило меня спросить:

– Альберт, один вопрос. Правда ли то, что ты мне рассказываешь?

Он колебался. Потом пожал плечами.

– Правда, – веско сказал он, – это очень тяжелое слово. Я еще не готов говорить о реальности, а вы именно ее имеете в виду под правдой. Эта модель очень, очень хорошо помогает объяснить положение. Она вполне может считаться правдой, по крайней мере до тех пор, пока не появится новая модель. Но к несчастью, если вы помните, – сказал он, вскидывая голову, как всегда поступает, цитируя самого себя, – как однажды сказал мой плотский оригинал, математика «истинна», когда она «реальна», и наоборот. Существует еще много элементов, которые я здесь не охарактеризовал. Мы еще не коснулись теории струн, или принципа неопределенности Гейзенберга, или…

– Дай отдохнуть, пожалуйста, – взмолился я.

– С радостью, Робин, – сказал он, – потому что вы очень старательно пытались разобраться. Я ценю ваше внимание. Теперь есть некоторая надежда, что вы поймете Врага и, что еще важнее, поймете основное строение вселенной.

– Еще важнее! – воскликнул я.

Он улыбнулся.

– В объективном смысле о да, Робин. Гораздо важнее знать, чем делать, и не имеет особенного значения, кто знает.