Он даже начинал ревновать. Когда она рассказывала о своих спутниках по полетам, он особое внимание обращал на ее рассказы о мужчинах.

– Бьюсь об заклад, ты здорово с ними трахалась! – кисло сказал он.

Она рассмеялась.

– Я бы рада!

Это меня удивило.

– Что это за парни? У них что, глаз не было?

Она ответила, скромно поблагодарив меня за скрытый комплимент:

– Вы не знаете, как я тогда выглядела. До того как лопнул мой аппендикс, я было высокой и тощей и… ну, у меня было прозвище Человек-хичи. Так что я родилась не такой, какой вы меня сейчас видите, мистер Броудхед, – сказала она, говоря со мной, но глядя на Кассату, чтобы проверить, как он это воспримет.

Он воспринял хорошо.

– Ты выглядишь великолепно, – сказал он. – Как получилось, что ты умерла от аппендицита? Не оказалось врачей поблизости?

– Конечно, была Полная Медицина, и меня хотели привести в порядок. Даже с косметической обработкой, предлагали убрать кое-какие кости в позвоночнике, изменить лицо. Я не захотела, Хулио. Я хотела выглядеть по-настоящему хорошо. И был только один способ. Машина для записи уже ждала. И я воспользовалась.

И с угла веранды, где она изгибается, открывая вид на цветы Эсси, с улыбкой навстречу нам поднялась фигура.

– Теперь вы знаете причину, – сказала она.

– Эсси! – заорал я. – Иди быстрей!

Потому что этой фигурой был Альберт Эйнштейн.

– Боже мой, Альберт, – сказал я, – где ты был?

– О Робин, – с улыбкой ответил он, – мы возвращаемся к метафизике?

– Не специально. – Я опустился в кресло, глядя на него. Он не изменился. Трубка, как всегда, не зажжена, носки спущены, волосы развеваются во всех направлениях.

И манеры у него по-прежнему уклончивые. Он поплотнее сел в кресло-качалку напротив нас.