— Пьянь подзаборная, «Шенье» — это же вельменно с юга! — ехидно прокомментировали из-за двери. Закрытое ставнями окно на миг приоткрылось, после чего женщина добавила, уже мягче: — А вы не слушайте его, господин солдат: он же всё к дочке сватался, да не по нраву пришёлся. Она-то уже год как замуж вышла да с мужем уехала, а ему вон чужое счастье глаза колет — оттого и бесится!

— Да у нас любовь была, дура ты набитая! — побагровев, заорал ополченец.

— Ой-ей, хвала Великим силам — уберегли от зятя! Это что же за любовь такая, когда Ная не знала, где спасения от тебя искать?

Нильсем устало закатил глаза — но вдруг наклонился вперёд, принюхиваясь. Когда он выпрямился, лицо его напоминало неподвижную фарфоровую маску.

— В крепость. Живо.

Ополченец испуганно икнул, но спорить с разъярённым гвардейцем не посмел: подхватил копьё и припустил прочь, напоследок обдав Эйдона резким запахом браги.

Не успел он скрыться за поворотом, как металлический засов со скрежетом отодвинулся, а дверь осторожно приоткрылась. Наружу выглянула широколицая женщина с высокими скулами, копной тёмных кудряшек, аккуратно подвязанных льняным платком, и паутинками морщин вокруг внимательных серых глаз.

— Всё, ушёл. Больше нечего бояться, — подбодрил женщину Нильсем.

— Было б кого бояться! — презрительно фыркнула она в ответ. — Как был бы муж здоров, посмотрела бы я на этого храбреца!

— Что ж, в ближайшую пару дней он точно не вернётся, — пообещал сотник. — За то, что случится после, ручаться не могу.

— И не нужно, господин солдат! Это сегодня все по домам прячутся да носа на улицу не кажут, а так соседи-то у нас дружные, в обиду не дадут. — Она помолчала, после чего опасливо понизила голос: — А правду болтают, что госпожа сначала всех спасла, а уже после, когда толпа собралась, осерчала и приказала посёлок наш спалить? Нет, если виноваты, то воля её, коль хочет, может и палить, кто ж вельменно-то запретит? Но как бы муж прямо в постели-то не сгорел… Да и вещи бы хоть какие собрать…

Нильсем обратил взгляд к Эйдону, словно не знал, как реагировать на подобное смирение.

— Её светлости нанесли тяжкое оскорбление, — объяснил капитан. — Настолько, что она предпочла немедленно покинуть Формо. Однако не беспокойся: приказа сжигать ваш посёлок у нас нет; мы наведём порядок и сразу же отправимся в путь.

Женщина досадливо цокнула языком:

— Вот ведь дурни! Госпожа, может, для того и с тракта свернула, чтобы нечисть отогнать, голову за нас чуть не сложила, а они вон с ней как… «Ведьма», ха! Как словом-то этим не подавились? Будто не слышали, что все вельменно чаровать умеют — это ведь даже дети малые знают! Вы уж накажите их, да построже — пусть вспомнят, что такое благодарность! А пока, может, вынести вам бальзам на холмовке? Попробуйте, сама собирала и настаивала!