В это холодное декабрьское утро, когда мы четверо стояли в тесном проулке между копьями царапающих небо высоток, а свет просачивался лишь в небольшую брешь между крыш, я раз и навсегда полюбил этого парня. Без каких-либо подтекстов. Я полюбил его так, как брат любит брата, как родитель любит своего ребенка и как, должно быть, его несуществующий Бог любит своих приверженцев.

Осознав, что напрасно вспылил, а в его логике есть редкий, недоступный мне самому смысл, я искренне сказал:

— Ладно, прости, Сержант. Кажется, я зря завелся. Даю слово больше не поднимать этой темы.

В то утро подходящего убежища мы опять не нашли, а потому остаток дня провели в поисках еды. Исколесив полгорода, нам удалось раздобыть только немного консервов и полмешка гнилого картофеля. Я уже успел уяснить, что здесь это надолго станет нашим основным рационом и на что-то другое рассчитывать не стоит.

Продовольственных запасов в городе становилось все меньше, гуманитарная помощь до людей на улицах почти не доходила, многие голодали. Мои запасы тоже практически подошли к концу. Видя, как другие обитатели станции недоедают, я, посоветовавшись с Лорой, раздал половину провизии, которой нам четверым хватило бы на месяц.

В любом случае невозможно было спокойно есть самим, зная, что за этим наблюдают десятки голодных глаз. Зачастую детских глаз. Так я понял, что нужно привыкать к голоду.

В метро мы вернулись около шести часов вечера. Я замерз, устал, испытывал ставшее привычным отчаяние и старался не обращать внимания на настойчивые призывы пустого желудка. А еще мне до жути хотелось в душ.

Человек привыкает ко всему — это я тоже успел уяснить. Я почти смирился со скудным рационом, соседством малознакомых людей, отсутствием нормальной постели и личного пространства, с холодным, просачивающимся из туннелей сквозняком и даже со снующими под ногами здоровенными крысами, но с запахом собственного немытого тела свыкнуться у меня никак не получалось. Как бы я не игнорировал его, он преследовал меня повсюду. За проведенные в подземелье десять дней я мылся лишь раз и, казалось, что тяжелый дух застарелого пота навечно впечатался в самые мельчайшие поры моей плоти.

Так здесь пахли все мы. Сотня скученных в замкнутом пространстве человеческих организмов, источающих одуряюще-убийственное амбре, вызывала отвращение и была способна довести до потери разума. Антисанитария метро убивала во мне всякое желание общаться с кем бы то ни было ближе, чем на расстоянии метра.

Единственным доступным способом поддержания гигиены нам служил сорокалитровый медный чан, который на станцию еще месяц назад приволокла какая-то женщина. Его емкости хватало, чтобы нагреть воду для пятерых, но так как вода была в дефиците, да и на пользование чаном всегда выстраивалась очередь, сделать это было не так просто. К нам с Терри, Лорой и Робом она подошла только вчера.