Наблюдая за ним, я все больше утверждался в мысли, что в тот момент, когда он выстрелил в Айлин, какой-то части его мозга был нанесен непоправимый урон. Я не переставал корить себя за слова, что наговорил ему в тот страшный день — отчего-то я испытывал уверенность, что они способствовали ухудшению его состояния. Уверенность эта ничем не была подкреплена — сам Роб ни разу меня не упрекнул, но отделаться от нее у меня не выходило.

— Мы не можем попасть в лагерь и не можем найти подходящее укрытие, — пытаясь привлечь его внимание, спустя несколько минут проговорил я. — Везде народу битком.

Он не откликнулся. Тронув его за руку, я настойчиво повторил сказанное. От этого прикосновения веки его вздрогнули, а голова еле заметно дернулась, но ко мне так и не повернулась.

— И что? — спросил он. — Скоро они доберутся сюда и необходимость что-то предпринимать отпадет.

— Роб… — Сжав челюсти, я отвернулся от него и уставился на толпу галдящих людей, но после недолгой паузы с настойчивостью сказал: — Я не настроен сдаваться. Мне тоже очень не хватает Айлин и я знаю, как тебе тяжело, но нужно бороться, понимаешь? Думаю, она бы хотела, чтобы ты жил дальше.

— Откуда тебе знать, чего она хотела? — отрывистым шепотом прошипел он. — Я точно знаю, что она хотела быть рядом со мной, а я вместо этого ее убил.

Роб замолчал, а я понял, что больше он ничего не скажет. Проведя возле него еще какое-то время, я ушел к собравшимся у ворот парням. В этот вечер у меня мелькнула страшная по своей правдивости мысль, что тем утром он убил не только Айлин, но и себя. А еще я наконец окончательно признал, что больше никогда не увижу его прежним.

Глава 38

Однажды Митчелл у меня спросил:

— Тебе не кажется, что ты слишком много на себя берешь?

— Это ты к чему? — не понял я.

То был канун Рождества. Стрелки на часах отмеряли третий час ночи, почти все на станции уже спали. Греясь возле костра, мы вдвоем дежурили перед забаррикадированным входом в один из туннелей. Тишину нарушало лишь потрескивание раскаленных углей, неясное бормотание и храп спящих людей, а также тихие отголоски разговоров, что происходили между другими дежурившими группами.

Каждые два часа мы менялись и до окончания нашей смены оставалось еще около сорока минут. Первую половину дежурства Митчелл рассказывал о том, каким замечательным человеком был его отец, а после разговор плавно перетек в мой рассказ о себе. Я уже и раньше делился с ним подробностями своей жизни, но делал это скупо, можно сказать, в двух словах. Сегодня я не заметил, как увлекся настолько, что перешел к пространной исповеди.