Осведомители, шестёрки тихушные, их ему ни покрывать, ни спасать не хочется и не надо. Но он и не знает ничего о них, кроме одного. Видел с хозяином. И всё. О аггел, как же больно.

Он говорит, не узнавая, а чаще и не слыша от боли собственного голоса. Верят они ему или нет… нет, всё равно, сейчас всё начнётся заново. Нет, это ещё хуже, ещё больнее.

— О! Второе действие! — радуется Фрегор. — Смотри, Венн, это что-то новенькое. Такого я ещё не видел.

Венн отвернулся от него, рассматривая происходящее за стеклом действо. Пока всё сказанное Рыжим… неопасно. Но как же силен парень. Обычно на этой фазе приходится прекращать допрос и вызывать врача и, как правило, для констатации смерти клиента. А этот живёхонек и голосист. Этак он бригаду, пожалуй, переиграет, им отдых раньше понадобится, чем ему.

Огненно-белая боль заполняет мир, ничего нет, кроме боли. Опять, как тогда, у Сторрама, он тает, растворяясь в боли. Там были матери, здесь он один. Скорее бы… Потерпи… ещё немного, и боли не будет… ничего не будет…

— Стиг Файрон… — прорывается к нему сквозь боль чей-то голос. — Ты знаешь его?

— Нет, — кричит он, — нет…

Я раб, я не знаю имен…

— Кто говорил с ним?

— Не знаю…

— Ты возил его?

Снова острый запах разрывает голову, потерять сознание не удалось. И к лучшему. Спасибо, Огонь, спрашивают о Файроне, нужна ясная голова.

— Ты возил его?

— Да…

Врать надо, когда не проверят. Хорошо, тогда ещё обговорили, если Жука и возьмут, они будут говорить одинаково.

— С кем он говорил?

— Я… никого… не… видел…

И снова боль. Огонь Великий, что они делают с ним?! Сволочи, нет, сдохну, а не сдамся.