— Представляешь, Рыжий?

На этот раз от него явно ждали ответа.

— Да, мой господин, — хрипло ответил Гаор.

— А значит, — тон Венна стал почти торжественным, — значит, никого, ни младшего сына, ни бастарда, ни дочь, ни за что, ни при каких обстоятельствах нельзя продать в рабство. Свободнорождённый может стать рабом только по приговору суда. Понимаешь, Рыжий? И никаких сорока пяти процентов с бастарда теперь не будет, и деления на нажитое и родовое, и всем сыновьям всё поровну, понимаешь? И наследник — старший по рождению, а от кого рождён неважно, раз отец признал, то всё. Ну, что ты молчишь, Рыжий?

— Меня это не касается, мой господин, — спокойным, даже скучающим тоном ответил Гаор.

— Да, — кивнул Венн, — закон обратной силы не имеет. А жаль, Рыжий, а? Этот бы закон да пять лет назад, чтоб его до третьего дня девятой декады осени приняли… что скажешь, Рыжий?

— Время необратимо, мой господин, — сказал Гаор.

Он уже совсем успокоился. Пусть, пусть сволочь дразнит его, лишь бы о Кервине забыл.

— А ты философ, — засмеялся Венн. — Ну-ка, ещё что-нибудь.

Гаор пожал плечами.

— Клеймо не смывается, ошейник не снимается, мой господин.

— Интересно, — кивнул Венн. — И по сути верно, и по форме красиво. Ну, так вот тебе ещё фраза. В твою, — он засмеялся, — коллекцию. Кровь — не вода: огня не тушит и грязи не смывает.

Гаор невольно вздрогнул: это он уже слышал, только не по-ургорски, а по-нашенски, от бывальщицы, и тогда ещё и удивился, и восхитился точностью и глубиной, и долго думал, как это перевести, а оказывается… стоп, эта сволочь откуда это знает? Но спрашивать нельзя. И потому, что рабу спрашивать господина не положено, и потому, что спросить — это выдать себя, и всех тех, кто доверился ему, рассказывая старины и бывальщины.