Все, последняя винтовка замолчала.

Минус семь. Возможно, минус восемь, ведь судьба башенного стрелка неизвестна.

Трэш заколебался, раздумывая, что предпринять дальше. Трое выживших противников разбегаются, то ли расчетливо, то ли в панике выбрав разные направления. Ему нужен только один из них, и как минимум еще одного придется отпустить. И одного, очень желательно, взять живым.

За кем погнаться в первую очередь?

Для начала Трэш решил изучить пулеметную башенку и не прогадал. Рельс, угодив в нее боком, смял стальные листы, деформировал, зажав тело стрелка внутри. Тот остался жив, но только и мог, что верещать от страха, да дергаться без толку, крепкий металл не отпускал.

Вот и хорошо, пускай посидит.

Теперь Трэш знает, за кем именно нужно гнаться.

* * *

Сыч не выглядел хорошим бегуном, но жажда жизни и страх – лучшие в мире допинг и стимул. Он на завидной скорости промчался больше трех километров. Дыхание сбилось, из глотки вырывался то сип, то хрип, грудная клетка нездорово вздымалась, ноги заплетались, сердце оглушающе билось в ушах, а перед глазами темнело.

Облизав трескающиеся губы сухим языком, Сыч прорвался через стену густого кустарника, и в глазах его блеснули огоньки радости.

У него получилось. Почти получилось. Вот она, долгожданная развязка на выезде из города. Сейчас пробежит под мостом, а там надо свернуть на тропинку, которая ведет вдоль насыпи. Каких-то пара сотен метров, и все. Дальше тянется канал, наполненный водой, он глубокий и широкий.

Зараженные плавают плохо, а вот Сыч прекрасно.

Ну да, пловец из него куда лучше, чем бегун.

С этими мыслями Сыч заскочил под мост, где остановился настолько резко, будто на невидимую стену налетел.

Что, в сущности, так и было.

Трэш стоял перед ним гранитной скалой, которую невозможно обойти или перепрыгнуть. Да и убежать от нее не получится даже у чемпиона мира по легкой атлетике. Оружия у Сыча не осталось, арбалет он выбросил сразу, когда еще не утихло эхо от хлопка ворот. Мигом осознал всю остроту ситуации. Да и сохрани, какой от него прок?

Никакого.

Что ему теперь оставалось?

Только смотреть телячьими глазами.

Сыч смотрел на Трэша, Трэш смотрел на него. Так продолжалось не меньше минуты, в тишине, изредка нарушаемой далеким скрипящим пением совы.

Наконец человек разомкнул непослушные губы и заплетающимся, нервно-неуверенным голосом заканючил:

– Трэш, слушай, не надо. Давай договоримся. Не убивай. – Видя, что слова произнесены, а элитник ничего не предпринимает, Сыч чем дальше, тем продолжал бодрее: – Слушай, ну ты же сам все понимаешь. Тут ничего личного, мне просто пришлось. Да мне деваться некуда. Да ты бы точно так же поступил, без вариантов. Я тебе еще пригожусь, тебе ведь всегда нужна пара ловких рук. И я здесь все расклады знаю, я все расскажу, вот увидишь, не прогадаешь. Да я даже…

– Заткнись, – утробным, будто из бездонной бочки, голосом прогудел Трэш. – Я тебя не убью.

Сыч и правда заткнулся, он не ожидал, что чудовище заговорит человеческим голосом. Сложнейший эмоциональный момент, вон как челюсть отвесил. А монстр, неотрывно глядя в его глаза, уловил, как в них отступает обреченность, сменяясь холодной расчетливостью и отчаянной надеждой.

Человек осознал смысл последних слов и решил, что переживет эту ночь.

Какой наивный человек…

Трэш, молниеносно присев, небрежно взмахнул рукой, с сочным хрустом перебив Сычу обе ноги. Покалеченный заорал, покатившись по земле.

А Трэш, выпрямившись и глядя на него сверху вниз, сказал:

– Для тебя я Нэш. Сержант Нэш. А сержант Нэш всегда держит свое слово. Я сказал, что я тебя не убью. И я тебя не убью.

Отвернувшись, Трэш заурчал во всю мощь чудовищных легких. Особым способом заурчал, такие звуки зараженные способны различить даже там, где их неспособны уловить самые чуткие микрофоны.

Одно из многих чудес Стикса.

И одно из самых нехороших чудес.

– Сюда! Быстрее все сюда! Здесь еда! Здесь вкусная еда! Вкусной еды хватит на всех!

Очень сомнительно, что последнее утверждение верно, только в «сфере зрения» Трэш засек уже троих зараженных, а ведь голос слышно далеко за ней. В этом районе мертвяков хватает, популярное место для миграций, тварям приходится обходить русло канала, вот и получилась тропа, не пустующая ни днем, ни ночью.

Они побаиваются элиту, но не могут противиться такому зову. Зараженный, издавая призыв, действительно делится информацией о корме, а не подманивает слабых хитростью, чтобы поживиться их плотью. Это рефлекс, неосознанный зов, позволяющий тварям оперативно уничтожать самую лучшую пищу, чтобы та не стала добычей червей.

Но с Трэшем особая история. Нет никакого рефлекса, он сзывает зараженных осознанно.

Пусть их будет много. Пусть они останутся голодными. Ведь что им один человек?

Трэшу нет дела до их сытости, у него сейчас другая задача.

Сыч, все осознав, пропищал раненым зайцем и пополз в сторону канала. Трэш не стал ломать ему еще и руки. Зачем? Вдруг потеряет сознание, а нужно, чтобы урод видел и понимал все, до последнего мгновения своей никчемной жизни.

Слишком медленно ползет, ему ни за что не успеть. Вон из кустов за мостом уже урчат в ответ. Зараженные рядом, они торопятся на пиршество.

Трэш свое слово сдержал.

Не убил.

Глава 25

Глава 25

– Да хватит уже дрожать. Надоел. Сказал же, я тебя не убью. Что неясно?

Человек не дрожал, ведь дрожью такое дерганье называть – неимоверное преуменьшение. Да его даже не колотило, а натурально раскачивало нервной дрожью. Сомкни он челюсти, эмаль тут же рассыплется, не выдержит ударных нагрузок.

И чего, спрашивается, бояться? Вытащив из сплющенной башни последнего члена отряда, приехавшего за останками павшего элитника, Трэш, еще отгибая деформированный металл, вроде как обо всем с ним договорился. Но нет же, не верит словам, трясется так, что толку от его рук не предвидится.

А ведь именно ради рук ему сохранили жизнь.

Вот чего, спрашивается, бояться? Трэш даже имя ему не назвал. Свое настоящее имя. То самое – старое, которое сообщил Сычу. А сообщил потому, что знал, дышать тому осталось всего ничего. Не было смысла скрывать, пусть хоть все тайны мира познает, рассказать никому не успеет.

Этому не сказал, этому и правда не собирался даже в малости пакостить. Пускай качественно выполнит работу, после чего сваливает на все четыре стороны. За ним, конечно, немало грешков должно числиться, но среди них нет издевательств над Трэшем, он никоим образом не вмешивался в его непростую судьбу. Парень не из бубновых и не из внешников, всего лишь из мелкой группировки, пытающейся с ними сосуществовать, нет смысла такому мстить.

А Трэш остался здесь только ради мести. Он, наверное, и живет-то лишь ради нее. Что у него еще осталось?

Только старая память, да и та неполная. И выглядит она не родной, будто кинофильм просмотрел как зритель, а не как актер. Иногда закрадывается подозрение, что так и есть, что воспоминания эти не родные.

Но нет, все верно. Еще как родные. Вот только в нечеловеческом мозгу они кажутся чужеродными, отсюда и диссонанс.

Трясущийся пленник в который раз немного переборщил с нажимом, и очередная лампочка лопнула с печальным хрустом.

Вздохнув, Трэш, пытаясь говорить как можно спокойнее, пояснил:

– Знаешь, это уже седьмая попытка, а твои дружки долго ждать не станут.

– У нас есть время, есть! – испуганно вскинулся мужчина. – Совок и Лодочник раньше утра до Хутора не доберутся. А там без толку, наши сюда сами не сунутся: людей слишком мало и оружия хорошего нет. По договору тяжелое держать нельзя, а что здесь без него делать? Получается, сдадут тебя бубновым, а те вряд ли до вечера соберутся. Им ехать далеко, да и неторопливые они, вечно копошатся. Времени еще полно, так что ты не волнуйся.

– Это кто волнуется? Я? Да я даже не думал волноваться. А вот ты неспокоен, и это плохо. И еще, твои товарищи могут рассказать обо мне внешникам. Не подумал о таком варианте?

Пленник замотал головой с такой силой, что, по всем законам физики, та должна была отвалиться.

– Не, мы под бубновыми ходим. Мимо их тузов на внешников выходить, это все равно что в рожи наплевать. Так у них дела не делаются. Наши бубновым тебя сольют, не внешним.

– Пусть так, хорошо. А бубновые потом скажут внешникам.

– Кто? Бубны? Внешникам? Да они же их козырные шестерки, они выдрессированы так, что стараются все вопросы решать без мамочки. Сами если не справятся, тогда да, тогда начнут звонить. Ты для них как раз вопрос, вот сами и прикатят. Но это не раньше вечера, я же тебе сдал весь расклад.

Рассказывая, пленник понемногу успокаивался, что Трэша более чем устраивало. Он готов весь остаток ночи развлекать его болтовней, лишь бы тот работал посноровистее.

В стекле очередной лампочки человек сделал пропил алмазным надфилем раньше, чем оно лопнуло, как предыдущие. Теперь настала очередь следующей стадии работы, о подробностях которой Трэш предпочитал умалчивать, не рассказывать заранее.

И без того пленник волнуется, незачем ему было знать, что порошок, который он сейчас станет засыпать в колбу лампы, крайне капризен и чрезвычайно опасен. Он способен воспламениться от трения, от намека на искру, от падения тяжелого предмета поблизости.

Да рядом с ним даже чихать противопоказано. Великое чудо, что импровизированная мастерская не взлетела на воздух еще на стадии смешивания компонентов и заливки их кислотой.