– Наверное, можно найти обход.

Я замолкаю, осознав, что годами любовалась именно этими местами – в те редкие моменты, когда сходились и маршрут, и погода, и напарник соглашался сделать неудобный крюк и заехать на ту единственную точку, с которой все видно особенно хорошо. Где-то впереди, невидимый за подъемом, стоял хребет, собранный из треугольных пиков, абстрактная полосатая цепь, видимая с любой высокой точки. Редко кто рассматривал ближе это нагромождение вершин, крутых логов, скал, поздних снежников, синих капель озер у подножий. Дикое, буйствующее пространство – вряд ли хоть кто-то смотрел на него как на место, в которое можно пойти. Я только любовалась им, совершенно недостижимым. Не то чтобы не мечтала… Конечно, мечтала. Просто даже не допускала, что может сбыться.

Я вспоминаю и прикидываю. Мысленно расчленяю цельное и прекрасное на практичные элементы, годные к употреблению.

– Надо будет как-то выбраться на перевал, – говорю я. – По нему пройти дальше, в сторону Карлыбаша, а там… – Взгляд Аси теряет фокус, и я машу рукой: – Не важно. Дня два уйдет, чтобы выбраться, может, три – как повезет. Считай, мы в лабиринте и вход только что заперли. Чтобы выйти, надо пройти все.

– Я понимаю, – кивает Ася. Неохотно спрашивает: – Ты поможешь мне?

– Ну конечно, – быстро отвечаю я. Хорошо, что она на меня не смотрит.

* * *

– Ну что, – Ася подтягивает Суйлу поближе, и тот упирается, торопясь ухватить еще пару пучков. Она издает неловкий смешок: – Сама не верю, что это говорю… Поехали?

Я обуваюсь и неуверенно поднимаюсь на ноги, чувствуя: что-то забыла. Оглядываю подножие кедра, высматривая оставленные вещи, но не вижу ничего, кроме корней и небольшого плоского камня, едва выступающего из хвои.

Маркеры так и лежат в кармане.

– Подожди минут пять, – говорю я.

Рисовать я толком не умею, а то, что хочу сделать, намного сложнее обычного, и пять минут превращаются во все двадцать. Я ползаю вокруг камня на четвереньках, высунув кончик языка, чаще прицеливаясь маркером, чем проводя реальную линию, но в конце концов, кажется, справляюсь. На камне оскаливается многоголовый медведь. Тот, кто видит его, смотрит сверху; тот, кто видит его, понимает, что все эти клыки – для него и все эти раскрытые пасти ждут его падения.

Я торопливо обвожу его скобками и точками и выкладываю камень на тропу.

– Ничего себе, – говорит Ася, когда я убираю маркеры. – Это что-то значит?

– Нет.

– Что вижу, о том пою, да? – без улыбки спрашивает Ася и снова подтаскивает к себе Суйлу.

2

2

Самое вкусное для коней – стебли маральего корня. Больше они любят только сочный черно-лиловый репейник, который встречается редко и название которого никто не знает.

Алтайский стриптиз – это когда раздеваешься до футболки.

Человек, посещая иной мир, не должен смеяться или выказывать удивление, увидев странные вещи.

Караш раздвигает грудью цветочные волны, и Суйла держится носом к его хвосту. Слышен бодрый топот копыт, хруст травы на зубах. Раздавленные копытами корни пахнут душно и сладко. Шкура Караша потемнела, у нагрудника сбилась желтоватая полоска пены, но он не сбавляет шага. В приступе благодарности я шлепаю его по мокрой шее, вытираю руку о штанину. От ладони теперь несет – остро, крепко, вызывающе телесно. Набухшее жаром плоское небо задевает макушку.

Такая жара не может закончиться хорошо.

За моей спиной тихо бормочет Ася. Всякий раз, когда я оглядываюсь, она выглядит все более взъерошенной и озверевшей. Ее внимание полностью поглощено конем. Губа напряженно закушена, глаза скошены к носу от усилий. Глядя на ее раскрасневшееся лицо, я машинально смахиваю со лба пот и прилипшие летучие паутинки.

Орать Ася начинает только через час. В этот момент я как раз оборачиваюсь. Рывок Суйлы за травой такой сильный, что едва не вынимает Асю из седла.

– Да что с тобой, скотина прожорливая! – вопит она, пиная серые бока пятками. Над ее губой блестят мелкие капли.

– Возьми наконец чомбур в руку, покажи ему, – советую я и тут же взмахиваю своим на нырнувшего мордой в траву Караша.

– Как с голодного края сегодня, – жалуется Ася.

– Это как раз нормально, – чтобы было удобнее говорить, я разворачиваюсь к Асе почти всем телом, упираясь рукой в заднюю луку и чуть свешиваясь набок. Тропа хорошая, никуда Караш с нее не денется.

– Ничего себе норма, – возмущается Ася. Она выглядит такой удивленной, что я смеюсь. – Ох, ведь все в группе жаловались, – вспоминает она.

– В каждой группе, – вставляю я.

– Ну да, я видела, как все маются. Думала, я такой молодец и все контролирую… А у него просто аппетит был плохой. А кстати, почему?

– Может, чемерицы перед походом объелся, только сейчас отошел, – ляпаю первое, что пришло в голову. Ася удивленно приподнимает брови, и я думаю: зачем врать, да еще и так неубедительно? Теперь-то зачем врать… – Ладно… – Я снова поднимаю Карашу голову. – Слышала, что у нас кони иногда гибнут зимой?

Ася чуть хмурится:

– Ну да, Гена рассказывал.

– Ну и вот.

Не хочу говорить дальше: как ни подай – прозвучит безумно. Казалось бы, мы уже пересекли черту, за которой нет смысла заботиться, насколько сумасшедшей выглядишь, но почему-то меня это до сих пор волнует. А Ася ждет продолжения.

– В общем, Суйла и Караш как раз из таких, – быстро говорю я, чтобы отделаться. – Их волки зимой съели. Лет пять назад.

Не знаю, какой реакции жду: испуга, недоверия, блуждающей улыбки в попытке понять, в чем соль шутки. Ася не реагирует никак. Она только становится чуть более сосредоточенной.

Может, она не поняла. Или поняла неправильно. На этой горячей и пахучей, как духовка с яблочным пирогом, поляне невозможно поверить в зиму.

А может, она не хочет разговаривать о том, почему теперь они – едят.

– Ветка, – говорит Ася, и я поворачиваюсь как раз вовремя, чтобы успеть пригнуться.

Звериная тропа, думаю я, пока мы, то и дело ложась коням на шеи, пересекаем очередную полосу кедров. Мелкий древесный мусор липнет к моей потной шее. Кто бы здесь ни ходил – он ниже самого малорослого всадника. Кто-то высотой с марала. Или медведя.

Саспыга примерно такого же роста, думаю я.

* * *

На следующей поляне тропа почти пропадает – остаются только изумрудные проплешины там, где выбитая копытами земля смогла прокормить лишь короткую, как жеребячья шерсть, травку. Здесь мягко, ровно, и в какой-то момент Ася оказывается рядом. Мы едем бок о бок, едва не задевая друг друга коленями. Кое-где видны извилистые проходы и круглые пятна примятой травы – то ли косульи, то ли маральи лежки; раздавленные жарки едва увяли: зверь ходил здесь совсем недавно. На всякий случай я посматриваю по сторонам: здорово было бы увидеть марала. Красиво. Радостно.

И не пришлось бы тревожиться, что кто-нибудь захочет убить его и съесть.

– Хочешь, расскажу про Панночку? – вдруг спрашивает Ася, глядя строго перед собой.

– Хочу, – осторожно отвечаю я.

– Только ты зря думаешь, что это была самозащита. Он хороший человек вообще-то. Был хороший. Никак не могу привыкнуть…

– И суток не прошло, – негромко говорю я, и она бросает на меня растерянный взгляд:

– Что? А, ты про это… В общем, он хороший. Так заботился обо мне…

– Какао по утрам приносил, – подсказываю я, понимая, что лучше бы заткнуться. Лицо Аси искажает болезненная гримаса.

– Да хоть бы и какао! – сердито восклицает она и поникает. – У нас все было хорошо, по-настоящему хорошо. Я не об этом сказать хотела, тут нечего рассказывать, все было обычно и больше не важно… Мы из-за сломанного замка познакомились, – говорит она, помолчав. – У моей подруги замок сломался, мы сидели под дверью, ждали ее брата и пытались открыть вино пилкой для ногтей. Там пахло котлетами, и в соседней квартире кто-то пилил гаммы на скрипочке, и на половине бутылки мы уже ржали, когда смычок скрипел, – ну, знаешь? Ужасный звук. А он приехал отремонтировать комп ее соседу, другу его папы… – Асино лицо разглаживается. Она улыбается. Случайность, совпадение, чудо, судьба… и сломанный замок приводит ее на дно ущелья, где ходят только звери.

А Панночка лежит мертвый на заброшенной стоянке, и испуганный матерящийся конюх роет ему могилу в полной камней земле.

– Мы хотели съехаться весной, чтобы не перетаскивать шмотки по морозу. Но весна так и не наступила, все стало как-то непонятно, я думала, может, вообще уедем, зачем возиться… В общем, до переезда так и не дошло. А потом… – она вдруг замолкает, закидывает руку за спину и остервенело скребет между лопатками. Под ее ногтями на футболке проступает влажное пятно. – Никогда не была аллергиком, а здесь прям хочется шкуру с себя содрать, – говорит Ася. – Наверное, какие-то цветы.

– Запросто, – соглашаюсь я и замолкаю. Я не хочу говорить про аллергию, и Ася понимающе усмехается.

– Знаешь, я никогда не была заметной, – говорит она. – Если бы он не споткнулся об меня там, на лестничной площадке… Мир не ловил меня, понимаешь? Я Неуловимый Джо. Мне приходилось самой за него цепляться. Я себя в него вговаривала, – она осекается, с подозрением взглядывает на меня. – Наверное, я кажусь тебе чокнутой.