Ну да, вот только сейчас, мысленно усмехаюсь я. Машу рукой:

– Не больше, чем раньше, – и Ася издает короткий смешок.

– Ладно. В общем, весна все не наступала. Я знала, что это надолго, может, вообще навсегда. А с виду все было как раньше, с виду ничего не менялось, и только слова… Я же корректор, я говорила? Как будто что-то можно исправить! И в какой-то момент я поняла, что слова потеряли смысл. Они просто ничего не стоят и ничего не меняют. Годятся только передавать информацию, и то… Да, нет, не знаю. Дерево – кедр, птица – гамаюн, смерть неизбежна, какая глупость. Я поняла, что с каждым словом либо вру, либо остаюсь непонятой, и все, что я могу сказать, – бессмысленно. И, наверное, я просто устала, но решила, что ускользать не так уж и плохо. Выскользнуть из всего этого вместо того, чтобы цепляться. – Она отвлекается, чтобы оттащить Суйлу от особенно вкусных побегов маральего корня. Изо всех сил тянет повод, лупит пятками, и ноги смешно отлетают от конских боков, как нелепые крылья. Суйла делает пару крошечных шажков, не вынимая морды из травы, пригибая ее к самому плечу в попытке урвать еще.

– Чомбур, чомбур, – рассеянно подсказываю я, но Суйла уже ухватил все, что хотел, и шагает дальше.

– Газонокосилка несчастная, – бормочет Ася и, закусив губу, снова тянет повод, вытаскивая голову Суйлы из-под его копыт.

– Так что там про выскользнуть? – напоминаю я, когда она наконец справляется.

– А, это… – спохватывается Ася. – Знаешь, он – Панночка – долго никак не реагировал, и я думала: хорошо, все исчезает, растворяется в тишине, и скоро я просто выскочу из всего, гладко так, как косточка из черешни, и наконец смогу замолчать совсем. Но оказалось, что он ничего не решал, просто не заметил. А когда понял, его прямо заело. Он как будто хотел вынуть из меня все, что я зажала за это время. Никак не мог успокоиться, все говорил, что я отгораживаюсь, что порчу отношения, в общем, все, что обычно и говорят, и это было так бессмысленно. Он все колупал и колупал меня, говорил, что ради отношений мы должны разговаривать, что беспокоится о моем состоянии… Развеселить меня пытался! – выкрикивает она, как выплевывает. – И в конце концов доколупал. Я сказала, что он идиот, что достал меня, что в гробу я видела его беспокойство вместе с заботой. А он сказал – в гробу так в гробу, после таких слов я для него умерла.

– Да уж, отлично поговорили.

– Я тоже так подумала. И ушла.

– Понятно, – осторожно говорю я. Вот здесь все обычно и начинается. – И тут он резко передумал, да?

– Ага. Сказал, что простит меня, если я вернусь. Что любит меня, не может без меня…

– Знакомая песня. И ты…

– …сказала, что нет уж. Умерла так умерла.

Я фыркаю, и Ася нехорошо улыбается.

– А он сказал, что так меня любит, что готов отправиться на тот свет, лишь бы вернуть.

– Охренеть Орфеюшка, – вырывается у меня. Ася замирает, глядя на меня огромными почерневшими глазами. Она странно подрагивает, и я успеваю встревожиться, но тут она оседает в седле, как смятое тесто, и заходится таким хохотом, что Суйла нервно крутит ушами. Ася трясется и тоненько всхлипывает. Едва одолевая спазмы, сипит:

– У него… слуха… нет…

Тут я тоже закатываюсь.

– Ну, значит, сюда не пролезет… – выдавливаю я.

Ася, завалившись коню на шею, бессильно машет на меня рукой: перестань, ну перестань. Выпрямляется, делает несколько глубоких вдохов-выдохов. В слезящихся глазах еще прыгают смешинки, нижние веки дрожат, подрагивают губы, но она уже успокоилась.

– В общем, после этого я купила путевку сюда, буквально за пять дней до отъезда, впрыгнула в последний вагон. Из принципа искала такое, что точно понравится только мне.

– Ну и правильно сделала, – я все еще улыбаюсь, но мне больше не смешно. Перед глазами стоит мертвый Панночка, приваленный к дереву в Аккае. Я вспоминаю, что жертвой в итоге оказался он, и это злит. Я не хочу сочувствовать ему. – Говоришь, он хороший человек, а сама аж в тайге пыталась спрятаться…

Ася резко натягивает повод, и я удивленно оглядываюсь.

– С чего ты взяла, что я пряталась от него? – холодно спрашивает она. Ее глаза сузились, верхняя губа подергивается, едва не приподнимаясь в оскале. – Думаешь, я не смогла справиться с бывшим и побежала убиваться в лес?

– Но…

– То, что я женщина, еще не значит, что моя жизнь вертится на хую! – рявкает Ася и вдруг яростно визжит: – Да хватит жрать!

Она замахивается чомбуром с такой свирепостью, что Суйла, вздернув морду, выпрыгивает вперед. Асю отбрасывает в седле, на ее искаженное гневом лицо ложится мгновенная тень страха. В эту секунду я вижу ту, которая размозжила камнем голову своего бывшего, и в эту секунду убийство Панночки для меня реальнее, чем когда мы с Санькой тащили под дождем его тело. Такая Ася пугает, но мне нельзя бояться.

Я догоняю ее вихляющей трусцой.

– Все-таки выглядит как побег от навязчивого бывшего, – упираюсь я. – Только решение хуже проблемы.

Ася яростно косит на меня; когда она отвечает, ее внешне спокойный голос подрагивает.

– Можешь думать что хочешь, но я же не договорила, – она замолкает. Ее глаза теперь – как две темные стекляшки, за которыми ничего нет. Я нетерпеливо передергиваю плечами, и это как будто включает ее – как робота с тусклым, невыразительным голосом. – Через три дня он умер, – говорит Ася.

– Как… как?! – Бред какой-то, упрямо думаю я. Мне надо, чтобы это был бред.

– Не знаю, – Ася пожимает плечами почти равнодушно. – Тромб. Ковид. Инфаркт. Самосвал задавил. Да какая разница?! Я его оставила, и он умер – мужик, не кот. Правда не знаю почему, я не спросила, а они не сказали, каждый думал, наверное, что сказал кто-то другой. А я не хотела… вообще не хотела связываться. Ну, его сестра позвонила, плакала, звала прийти…

– А ты? Неужели…

– Я пришла, что ты. Его родители так жалели меня. И мои. И друзья. Оказалось, он никому не сказал. Я была для них почти вдовой… И я молчала – как-то неуместно было бы сказать, что мы разошлись, да? Жестоко. Я молчала, меня жалели, превращали остатки настоящего в словесную труху, выдумывали чего не было и сами верили. И главное, все хотели, чтобы я говорила. Ради меня самой, конечно. Но у слов по-прежнему не было смысла, или они оказывались враньем, или уходили впустую, никем не понятые. И тут я поняла, что он действительно достает меня на том свете – через них. Это от живого я могла уйти, а от мертвого не отбиться, он теперь во всех и во всем. И если я не увернусь, меня ногами затолкают в этот словесный поток. Запихают в него клювами, как насекомое в горло птенца. Меня съедят, понимаешь?

Я коротко, дергано киваю, прижав костяшки пальцев к губам. Боюсь, что, если заговорю, выйдет только сиплое хрипение. Но Ася и не ждет от меня слов. Она вдруг снова ухмыляется:

– Я вышла из их квартиры за хлебушком, забрала из дома собранный рюкзак и поехала сюда.

– Однако… – бормочу я. Нервно откашливаюсь. – И как ты представляла возвращение?

– Никак не представляла. Наверное, пришлось бы прятаться, сгорать от стыда и отмалчиваться. И я поняла, что не могу продолжать. И решила, что раз уж мне в любом случае придется молчать, то я могу хотя бы выбрать причину. Свалить туда, где выбора молчать или нет вообще не существует, а вопрос о смысле слов не имеет смысла.

Бессмысленные – Ася права – слова поднимаются во мне, как пузыри из глубины болота: каждый заполнен ядовитым газом, и я мысленно мечусь, отлавливая их один за другим. «Ну и заумь…» Нет, я не хочу этого яда. «Вот ты дурью маешься», – стоп. «Да ладно выдумывать, все дело в нем», – стоп. «И что, из-за такой фигни…» – стоп, стоп, стоп… Я молча разеваю и закрываю рот, как рыба на берегу.

– Это не только про Панночку, ты же понимаешь? – Ася коротко взглядывает на меня, и я сглатываю еще одну глупую реплику. – Это обо всем, о любых разговорах. Просто, когда он умер, все сошлось окончательно, одно к одному, но дело не в нем. – Ася снова отвлекается на короткую борьбу с Суйлой. Неопределенно шевелит рукой: – Правда, в походе еще… С телефоном всякое, какао это дурацкое по утрам. Но до вчерашнего дня я считала, что это глюки. Стресс, подавленное горе, чувство вины, все такое…

– Чувство вины, – саркастически повторяю я.

– Нда. То есть, видимо, нет. – Она приглаживает влажные от пота волосы. – Ты, конечно, можешь думать, что я все сочинила, чтобы отмазаться от убийства. Я бы так подумала.

– Хотела бы, но нет.

– Почему? – с неожиданным любопытством спрашивает Ася.

Я пожимаю плечами. Потому что мы едем на мертвых конях по не существующему в мире людей ущелью? Потому что она вговорила себя в эту историю?

– Зато теперь ты говоришь, – усмехаюсь я. – И со словами вроде бы все в порядке.

– Да уж, я за полгода столько не наговорила, – хмыкает в ответ Ася и вдруг горячо восклицает: – Но ведь почти получилось! Я не верила, что такое возможно, я почти играла, но ведь получилось! Я ушла. Про меня забыли – ты же знаешь, что забыли. Я знала, что смогла, правда смогла, выскользнула, я была счастлива, когда поднималась к Замкам! Не знала, что будет дальше, но чувствовала… Из-за тебя все пошло наперекос!

– Ну да! А Санька с Панночкой?

– Ты что, не понимаешь? – сердито спрашивает она. – Они бы меня не догнали! Это ты отпустила Суйлу, и я сидела и ждала как дура, пока ты его найдешь и пока меня найдут, а могла уже вчера… – тут она поникает, и я ядовито усмехаюсь: