— Was?.. Герр лейтенант?.. — начал говорить один из них, но Валуев и я уже вскинули оружие.

Короткие очереди «ППД» и точные выстрелы моего «Браунинга» практически в упор мгновенно смели врага. Четыре трупа рухнули на землю, не успев сообразить, что происходит.

Мы бросились к решётке. Ужасная картина предстала перед нашими глазами. За железными прутьями, в тусклом свете одинокой лампочки, лежала груда тел. Все пленные были расстреляны в упор. Кровь заливала каменный пол, мерцала брызгами на стенах.

— Твою мать! — выдохнул Валуев, с силой ударив кулаком по ржавым прутьям.

И тут я заметил на поясе одного из убитых немцев большой, старомодный ключ. Я сорвал его с ремня и вставил в массивный висячий замок, запирающий решетку. Он провернулся со скрежетом, но поддался.

— Есть кто живой⁈ — закричал я, врываясь внутрь тюрьмы. — Откликнитесь!

Тишина. Лишь запах крови и пороха. И тут, прямо у моих ног, кто-то пошевелился. Это был Петрович. Он лежал на боку, прижимая руку к груди, из-под которой сочилась алая пена. Его глаза были открыты и смотрели на меня с каким-то немыслимым спокойствием.

Я рухнул перед ним на колени, и взял его холодную, липкую от крови ладонь. Он с трудом сглотнул и прохрипел, пуская кровавые пузыри:

— Красноармеец… Трофим Петрович Зайцев… Сообщите… жене Маше… в Сталино… что погиб… с оружием… в руках…

Игнат Михайлович молча поднял с пола немецкую винтовку и протянул её мне. Я взял её и аккуратно, бережно, вложил в ослабевшие руки умирающего бойца. Его пальцы сомкнулись на цевье и шейке приклада.

— С оружием в руках, Трофим Петрович, — прошептал я. — Я всё скажу твоей Маше, обещаю.

Он кивнул, и взгляд его стал невидящим.

— Время! — резко крикнул Валуев, хватая меня за плечо. — Сейчас рванет!!! Бежим!

Мы выскочили из камеры и помчались по знакомому пути, к спасительному колодцу. Мы бежали, задыхаясь, спотыкаясь в полумраке, миновали несколько поворотов, но удалились всё еще недалеко от главной штольни — впереди горели лампочки под потолком.

И тут сзади донесся оглушительный грохот.

Это был не просто взрыв. Это был гнев земли. Воздушная волна, спрессованная в узких тоннелях, догнала нас, подхватила, как щепки, и швырнула вперёд. Мы полетели кубарем. Освещение погасло. А потом началось землетрясение. Своды закачались, с них посыпались камни и едкая соляная пыль, которая забила рот, нос, глаза. Мир погрузился в кромешную тьму.

Глава 12

Глава 12

14 сентября 1941 года

День пятый, утро

Сознание возвращалось ко мне медленно, нехотя, будто продираясь сквозь толстый слой ваты. Первым пришло обоняние. Резкий, едкий запах сгоревшего тротила, растертой в пыль взрывом каменной соли и еще чего–то сладковатого и отвратительного. Я лежал ничком, уткнувшись лицом во что–то колючее. Попытался пошевелиться, и всё тело ответило пронзительной, разлитой по всем мышцам и костям болью. В ушах звенело, заглушая все остальные звуки. Лишь через минуту я начал различать шорох осыпающихся камней и поскрипывание деревянных крепей.

Я приподнял голову и приоткрыл веки, но ничего не увидел. Вокруг была разлита беспросветная, густая как смоль темнота. Она почти физически давила на глаза, поднимая в мозгу волну паники. Сердце колотилось, словно после финиша на стометровке. Я, с трудом подавив желание отчаянно заорать, пошарил вокруг себя, и моя левая рука наткнулась на что–то мягкое и теплое.

— Петя! — позвал я, и мой «глас вопиющего», хриплый от попавшей в горло пыли, бессильно заглох в непроглядной черноте. — Игнат Михалыч!

И тут справа раздался негромкий, но твердый голос.

— Не ори, пионер. Я здесь.

Я чуть не зарыдал от облегчения.

— Живы, комсомольцы? — прозвучало с левой стороны.

— Живы… — просипел я, откашливаясь. — Кажется, цел. Только всё болит. И ничего не видно.

— Фонари, ясное дело, пропали, — отозвался Валуев. — А спички есть у кого?

— У меня коробок в кармане штанов, — сказал Игнат. — Кажется, цел.

Послышался сухой треск. Вспыхнул крошечный, дрожащий огонек. В его ничтожном свете проступили три белых от пыли лица. Мы сидели в туннеле, стены которого были покрыты свежими трещинами. Потолок низко нависал над нашими головами, кое–где из него торчали, как сломанные ребра, обломки деревянных балок. Воздух был настолько густым, что его трудно было вдыхать.

— Половина третьего, — Валуев глянул на свой наручный хронометр. — Черт… Мы провалялись без сознания несколько часов.

Спичка догорела, обжигая Игнату пальцы, и мир снова погрузился во тьму.

— Выбраться будет непросто! Спичек всего штук десять, — как бы между делом заметил Пасько.

— Других вариантов все равно нет! Хосеб велел нам выжить, и мы исполним его последнюю волю! — излишне резко ответил Валуев. — Пойдем, держась за стеночку, спички будем использовать только на развилках.

И мы пошли, а, вернее, практически поползли вперед — из–за просевшего потолка и завалов передвигаться в вертикальном положении было нереально. Каждый шаг давался мне с огромным трудом — болели, казалось, все мышцы и суставы. Под сапогами хрустела соляная крошка, смешанная с мелкими камнями и щепками расколотых брусьев. Ноги изредка натыкались на развороченные, искореженные взрывной волной ящики. От некоторых все еще тянуло едким запахом тротила.

Мы блуждали по заваленным коридорам несколько часов, казалось, целую вечность, израсходовав почти весь запас спичек и уже отчаялись, когда где–то вдалеке блеснул слабый свет.

— Видите? — сразу же сказал Игнат. — Похоже трещина или обвал свода.

Мы предельно осторожно, будто опасаясь спугнуть единственный путь к спасению, двинулись на свет. Он постепенно усиливался, превращаясь из абстрактного свечения в контур отверстия, затененного корнями и ветками кустарника. Причем дырка была не в потолке, а в боковой стенке туннеля. Мы, помогая друг другу, протиснулись в узкую щель и оказались в неглубоком овражке, густо заросшем колючим терновником и бурьяном.

Я выполз наружу и рухнул на спину, жадно, судорожно вдыхая воздух. Он был невероятно чистым, прохладным и свежим, пах утренней сыростью, полынью и дымом. После спертой атмосферы подземелья каждый глоток был настоящим блаженством. Я смотрел в бледное, постепенно светлеющее небо, на котором еще виднелись последние звезды, и не мог насмотреться. Это было счастье — вот так просто лежать и дышать.

— Ну, братцы… вроде бы спаслись, — рядом тяжело опустился Валуев. Его лицо было серым от пыли, а в глазах, вместо радости от спасения, плескалась тоска.

Игнат Михайлович стоял на коленях, тоже глядя в небо. Его губы беззвучно шевелились, кончики седых усов мотались вверх–вниз.

— Господи… — пробормотал он. — Я снова выжил… Но зачем? Неужели я важнее для тебя, чем те молодые парни, что остались внизу?

Вдруг с гребня овражка донесся знакомый металлический щелчок — звук взведения затвора винтовки.

Мы дружно оглянулись. Наверху стояли три красноармейца. Двое с винтовками «СВТ–40», третий — с пулеметом «ДП–27». Их лица были напряжены, пальцы лежали на спусковых крючках. Они видели на нас немецкую форму и не собирались церемониться. Валуев медленно, очень медленно начал поднимать руки, давая нам пример делать то же самое. Ситуация висела на волоске.

— Свои, мы свои! — громко и четко произнес Валуев. — Мы разведчики!

— Чего ты там буровишь, фриц⁈ — удивленно спросил пулеметчик.

— Жить хочет! — пояснил его товарищ, носящий на петлицах одинокий треугольничек. — Но у нас приказа брать в плен не было! Целься!

Красноармейцы вскинули оружие. Еще секунда и нас тупо пристрелят на месте. И тут вперед шагнул Пасько. Он выпрямился во весь свой невеликий рост, и его голос, обретший стальные, командирские нотки, прокатился по овражку:

— Бойцы, не стрелять! Я — старшина Пасько! Это разведгруппа сержанта Валуева! Вы нас вчера провожали до разъезда №47!

Его тон, осанка, беспрекословная уверенность в себе подействовали на красноармейцев магически. Винтовки дрогнули, опустились. Молодой пулеметчик растерянно сглотнул.

— Старшина? Это вы, Игнат Михалыч? А эти в форме…

— Так это же те разведчики, которых мы вчера весь день опекали! — вдруг радостно сказал младший сержант, опуская винтовку. — Ну, точно они! Вон тот молодой — сын полковника Глеймана, а здоровяк — их командир!

— Вы это… товарищи… простите нас… сразу не признали! — запинаясь, извинился пулеметчик. — Вы же в белой пыли с головы до ног!

— Где бригкомиссар Попель? — спросил Валуев, опуская руки. — Он далеко?

— Товарищ бригадный комиссар на холме у большой воронки, — ответил младший сержант. — Приказал прочесывать местность, добивать фрицев.

— Ведите нас к нему! — приказал Валуев.

Бойцы отвели нас к знакомому кургану, уже не раз служившему нам наблюдательным пунктом. Рядом в лощине стояли танки и грузовики рейдового отряда, но пехотинцев я не увидел. Вероятно, они сейчас искали чудом уцелевших врагов.

С вершины кургана открывалось зрелище, от которого захватывало дух. Только сейчас мы смогли оценить результаты нашей диверсии. Там, где вчера высился холм, окруженный зенитками и ДЗОТами, теперь зияла гигантская, дымящаяся чаша. Котловина была чудовищных размеров, метров двести в диаметре, а может, и больше. Ее склоны, осыпающиеся и черные, уходили вниз на добрых десять–пятнадцать метров. На дне виднелись исковерканные остатки орудий, обломки бетона и дерева. От былой «крепости» не осталось и следа. Воздух над воронкой до сих пор дрожал от жара, будто внизу находился действующий вулкан.