Бригкомиссар повернулся к Валуеву, и его лицо стало решительным.

— Сержант, слушай внимательно! Мой отряд атакует разъезд. Он прикрыт куда слабее, чем склад. Здесь, судя по всему, не больше взвода пехоты, три зенитки «Флак–38» калибра двадцать миллиметров и одна «Флак–37», восьмидесятивосьмимиллиметровая, плюс четыре ДЗОТа. Пока фрицы будут связаны боем, вы можете под шумок найти брошенный поселок и подземный ход. Действуйте, парни!

Валуев кивнул.

— Понял, тарищ бригкомиссар. Удачи вам!

Мы спустились с холма к нашему «Ситроену». В колонне слышались первые команды, лязг затворов, завелись моторы танков. Отряд бригадного комиссара Попеля готовился к бою.

— Пора, — сказал Валуев. — Игнат Михалыч, садись в кабину, показывай дорогу.

Я забрался в кузов пикапа, старшина занял мое место и мы тронулись, огибая разъезд по большой дуге, чтобы не попасть под дружественный огонь. Игнат, высунувшись из окна, показывал дорогу. Мы ехали прямо по степи, петляя между курганами и заросшими бурьяном пустошами.

У нас за спиной звонко ударили танковые пушки, застрочили десятки пулеметов. Начался бой за разъезд №47.

— Вот здесь был поселок, вижу ориентир — три стоящих в ряд кургана, — сказал, наконец, Игнат, и Валуев затормозил.

Мы вылезли из машины. Место было безрадостным. От поселка шахтеров ничего не осталось. Только едва заметные в высокой траве контуры стен, поросшие колючим кустарником. От домов, сделанных сорок лет назад из глины и соломы, не осталось почти ничего. Время, дожди, да степные ветры сделали свое дело.

— Все изменилось, — оглянувшись, прошептал старый полковник, и в его голосе прозвучала растерянность. — Ничего не узнать.

— Вспоминай, Игнат Михалыч, — тихо, но настойчиво сказал Валуев. — Ты говорил, дом был крайний, у овражка.

Игнат закрыл глаза, словно вглядываясь в свое прошлое. Он медленно повернулся, окинул взглядом местность, потом уверенно шагнул вперед, к большому густому кусту, росшему на краю неглубокой, заросшей бурьяном ложбины.

— Вот здесь, — сказал он твердо. — Здесь был дом Степана Коваля. Вот остатки восточной стены. Как раз рядом с ней был ход в штольню.

Солнце уже почти коснулось горизонта, окрашивая степь в багровые и лиловые тона. На фоне этого зарева далеко позади нас полыхали вспышки выстрелов, глухо ухали разрывы. Бой за разъезд был в самом разгаре.

— Копаем! — скомандовал Валуев, и мы, достав из кузова «Ситроена» припасенные лопаты, принялись за работу.

Земля была сухой и твердой, как камень. Лопаты с трудом вгрызались в нее, звеня о высохшие до твёрдости граниты куски самана. Я и Альбиков копали молча, сжав зубы, обливаясь потом. Валуев и Алькорта прикрывали нас, а дед Игнат с потерянным видом бродил неподалеку, словно вспоминая молодые годы. С каждой минутой становилось темнее. На небе зажглись первые звезды.

Я уже начал сомневаться, не ошибся ли старик, когда на глубине полутора метров моя лопата с глухим стуком ударилась обо что–то твердое. Я остановился, перевел дух, остановил Хуршеда, и осторожно, руками, стал разгребать землю. И вскоре нащупал доски, а парой секунд спустя — нечто, похожее на ручку.

— Есть! — крикнул я, и голос мой прозвучал хрипло от усталости и волнения.

Все бросились ко мне. Альбиков зажег электрический фонарик. В его тусклом синеватом свете мы увидели почерневшие доски, сколоченные в виде квадрата, с длиной стороны чуть больше полуметра. С одной стороны люка торчала ржавая стальная скоба — то, что я принял за ручку. Я дернул за нее, но люк даже не колыхнулся.

— Ну–ка, пионер, отойди в сторонку! — пробурчал Валуев.

Он спрыгнул в раскоп, примерился, взялся за скобу, поерзал ногами, добиваясь оптимальной устойчивости, хекнул, дернул и… практически вывалился из ямы, держа в руке оторванную ручку.

— Твою мать, — глухо выругалс Петя. — Хосеб, тащи лом!

Минут через пять, с помощью лома и упоминаний чьей–то гулящей матери, мы, совместными усилиями, отколупали крышку люка. Под ней темнел зев узкого колодца. Такой глубины, что свет фонарика не доставал до дна.

Мы всё–таки нашли его! Тот самый вход в преисподнюю.

— Парни, а кто–нибудь догадался взять веревку? — с ухмылкой спросил Валуев.

Глава 11

Глава 11

13 сентября 1941 года

День четвертый, ночь

Веревка, конечно же, нашлась у запасливого Хосеба. К раскопу подогнали пикап и привязали веревку к его заднему бамперу.

— Хуршед, ты останешься наверху! Прикроешь нас и вытащишь, когда дадим сигнал! — велел Валуев.

— Петя… — Альбиков скрипнул зубами, но обсуждать прямой приказ командира группы не стал.

— Сам понимаешь, что без прикрытия нельзя! — словно извинился перед другом Валуев.

Альбиков молча отошел в сторону и сунул мне в руку фонарик.

— Игорь, ты самый легкий и тощий, пойдешь первым! — сказал Валуев. — Обвяжись веревкой, только не подмышками, а то грудь сдавит, задохнешься.

Алькорта подошел ко мне и ловко обмотал, скопировав обвязку альпинистов.

— В случае чего, ори громче — мы тебя мгновенно выдернем! — посоветовал Хосеб. — Не стесняйся, из–за близкой стрельбы все равно никто посторонний не услышит.

Бой за разъезд №47, невзирая на темноту, не стихал — продолжали звонко бить танковые пушки и строчить пулеметы. Или Попель увлекся и атаковал сам артсклад?

Спуск в колодец занял довольно много времени — Петя, лично травивший веревку, опускал меня предельно бережно, как будто я был хрустальной вазой. Поэтому дна я достиг только минут через пять. Всего глубина колодца составила метров двадцать. Никаких скоб или ступенек на вертикальных стенках я не обнаружил — видимо «грузоперевозки» через этот тайный ход осуществлялись чем–то вроде колодезного ворота, который до наших дней «не дожил».

Штольня оказалась довольно просторной — высотой чуть более полутора метров и шириной почти в два. Здесь можно было ходить, слегка пригнув голову. Но при мысли о высоченном Валуеве я непроизвольно хихикнул.

Я отвязал веревку и дернул за конец три раза — сигнал «спуск окончен». Сверху, один за другим, спустились остальные. Первым был Алькорта — он легко соскочил на землю, огляделся с профессиональным интересом и одобрительно хмыкнул.

— Buenas noches, подземный мир! — прошептал он, поправляя сумку с «СВУ» на груди. — Ничего, вполне уютно. Главное — крыша не течет.

За ним, с легким стоном, спустился дед Игнат. Старик, оказавшись на твердой земле, выпрямился, снял пилотку и провел рукой по липкому от пота лбу.

— Фу–у–у… — тяжело выдохнул он. — Главное — воздух есть! Спертый, но дышать можно. Я боялся, что штольню завалило.

Последним спустился Валуев. Его могучая фигура с трудом поместилась в узком пространстве. Он встал, слегка пригнув голову, и остро, как волк, понюхал воздух.

— Говорила мне мама, не лазай по колодцам, сынок! — Усмехнулся сержант. — Игнат Михалыч, веди. Ты здесь главный штурман.

Старый полковник кивнул, зажег свой фонарь и без колебаний шагнул в черноту длинного коридора, едва уловимо ведущего вниз. Мы двинулись за ним, как тени, стараясь ступать бесшумно. Узкие пучки света выхватывали из мрака потемневшие от времени деревянные брусья, подпирающие потолок. Я, проходя мимо, постучал по подпорке ногтями — крепи были невероятно сухими, будто их установили вчера. Дерево не сгнило за сорок лет — видимо, сухой и соленый воздух законсервировал его.

Мы шли, казалось, целую вечность. Я быстро потерял ощущение времени и пространства. Темнота за пределами наших лучей наших фонариков была абсолютной, она давила на психику, заставляла учащенно дышать и постоянно оглядываться. Штольня то сужалась, то расширялась, но в целом была достаточно просторной, чтобы идти, не сильно сгибаясь. Лишь Валуеву приходилось постоянно горбиться, и я слышал, как он время от времени тихо ругался, задевая головой за поперечные балки крепей.

Воздух был сухим и холодным. Сильнее всего пахло солью — острый запах щекотал ноздри, все время хотелось чихнуть. Под ногами громко хрустела соляная крошка. Иногда с потолка сыпалась пыль, заставляя прикрывать глаза.

— Интересное место, — нарушил молчание Алькорта, его шепот гулко разносился по коридору. — Если бы не война, можно было бы экскурсии водить. Соляные пещеры, целебный воздух… Платили бы деньги.

— Замолчи, Хосеб, — беззлобно проворчал Валуев. — Лучше слушай.

Но вокруг, кроме нашего дыхания и хруста соляных кристаллов под подошвами, не было слышно ничего. Лишь изредка доносился какой–то далекий, непонятный скрежет.

Примерно через полчаса пути дед Игнат остановился перед развилкой. Штольня расходилась на три направления. Все три выглядели абсолютно одинаково — низкие, темные, уходящие в непроглядный мрак. Наш проводник молчал секунд десять, вглядываясь в каждую из штолен. Его лицо в отблеске фонаря было сосредоточенным и суровым.

— Ты чего, Игнат Михалыч, дорогу забыл? — тихо спросил Валуев, и в его голосе впервые прозвучала тревога.

— Сорок лет прошло, сержант! Я здесь примерно в твоем возрасте лазил. После этого целая жизнь прошла… — с горечью ответил старик. — Дай минуту. Я обязательно вспомню. Кажется сюда… — он неуверенно указал на левый проход.

Мы свернули в левый туннель. Он оказался уже предыдущего, и вскоре нам пришлось идти почти согнувшись. Нарастало клаустрофобическое напряжение. Казалось, что стены смыкаются, свод давит сверху, выжимая последний воздух. Я чувствовал, как по спине стекает горячий пот, несмотря на прохладу.