— Ну какой у нас еще может быть дед Власий, мам! С папиным отцом, с дедушкой!
Мать плакала:
— За что ты так с нами? Кого ты покрываешь, сыночка? Дед твой уж три года, как умер. Папа ездил хоронить. Не говорили тебе, не хотели расстраивать. Но ты же не маленький, догадаться мог бы!
Я смутно припомнил, как мама украдкой плакала, а очень угрюмый папа в командировку уехал. Действительно, мог бы догадаться: раз родители не ссорятся, значит, причина такого поведения только одна — кто-то умер.
Тщетно я доказывал отцу, что не собирался никому делать больно, никого таким образом наказать и совершенно не хотел никаких конфликтов. Упоминание о деде Власии дезориентировало папу.
Был громкий скандал с выяснением в милиции личности уведшего меня «незнакомого мужчины» и угрозой поставить меня на учет как бегунка. Были походы к психологам и невропатологам, где я упорно отрицал дромоманию и доказывал, что никогда сам никуда не сбегал и думать об этом не думал, а ходил исключительно в сопровождении деда Власия, именно его, моего собственного дедушки, а вовсе никакого не похитителя и незнакомца. Я жаждал доказать родителям, врачам и милиционерам, что не вру.
Про Алексея Ивановича, у которого мы останавливались, решил вообще не рассказывать, пока не разрешится ситуация с дедом. Что-то мне подсказывало, что дедов знакомец — не тот свидетель, который мне нужен.
А дед, как назло, приходить перестал, даже если родителей не было дома. Это было с его стороны особенно странно и нечестно, даже подло. Обида и злость — вот что я испытывал в тот момент. Внезапно я осознал, что понятия не имею, как связаться с дедом Власием. Он всегда приходил сам, я его специально не ждал. Все выходило само собой.
Родители продолжали утверждать, что дед Власий умер, в деревне телефона у него отродясь не было. Но он явно обретался где-то в нашем городе, и живой. Я же с ним общался! Он же общался с другими людьми!
У меня теплилась надежда, что родители ошибаются. Что папа каким-то образом — бывают ведь такие случаи — похоронил вместо деда Власия другого человека, только похожего на него. Произошла ошибка, путаница, а дед на самом деле жив-здоров. Вероятно, бродяжничает. Это, кстати, отлично объясняло, почему он никогда не приглашал меня к себе домой, где бы он ни находился. Почему ходил всегда в одной и той же одежде. Может быть, жил в таких же условиях, что и Алексей Иванович.
Тогда я сам начал разыскивать деда Власия, ходил по блошиным рынкам, ломбардам, антикварным лавкам разумеется, в пределах нашего города. Я трусил напрямую обращаться с вопросами к знакомым продавцам, то есть к тем, кого я знал в лицо и даже по именам. Слишком мелкий еще был, да и они смотрели на меня равнодушно, а иногда подозрительно, явно не узнавая. Думали, наверное, что я какой-нибудь воришка.
К тому же теперь-то я понял, что все продавцы, которые сразу замечали деда и обращались непосредственно к нему и с которыми он сам свободно общался, в следующие мои, уже самостоятельные, посещения рынка неизменно исчезали. Лоток был тот же самый, продавец — всегда другой. Выяснялось, когда я набирался смелости спросить, что предыдущий торговец либо сильно заболел, либо умер.
А вот продавцов, которые у некоторых лоточников были на подхвате, так сказать, вторым номером, я иногда замечал, но постоянно обстоятельства мешали их расспросить. А потом я даже пытаться перестал, когда вспомнил, что у них дед Власий непосредственно выяснял про ту или иную вещь, а вот покупать меня заставлял всегда у другого, главного продавца. Как я понимаю, у
Несколько раз мне казалось, что я видел фигуру деда Власия то у одного лотка, то у другого, иногда окликал его, бежал за ним, но он и раньше очень ловко умел сливаться даже с небольшой толпой, уходил, несмотря на свою хромоту, и все мои погони заканчивались ничем.
Чтобы пропасть из виду, деду Власию было достаточно повернуться ко мне спиной. Так было всегда, как я раньше этого не понимал? На фотографиях, по которым я своего деда знал и помнил, он всегда был снят спереди или полубоком, никогда — со спины. Если дед уходил от меня прочь, то его быстро загораживали другие люди,
Потерпев очередную неудачу с погоней, я шел к тем лоткам, у которых только что крутился, как мне казалось, дед Власий, и сразу каким-то непонятным чутьем соображал, что именно привлекало его внимание, какая вещь.
Позже я стал тратить на эти вещицы карманные деньги, не понимая еще, зачем это делаю. Купленное приходилось прятать от родителей, потому что внятно объяснить причину появления и необходимость приобретения этих вещей я не мог. Даже иногда относил совсем уж непонятную и ненужную покупку обратно на блошку и подкидывал кому-нибудь на лоток, к аналогичному товару. Потому что это были не мои вещи, а дедовы. Воровать стал позднее, когда повзрослел и, прямо скажем, обнаглел. Дед Власий был прав: не я искал, а вещи искали меня, ждали меня.
Могилу деда Власия я видел. Это когда мой папа решился ко мне подступиться, почему-то сильно напуганный, что может неосторожным словом довести меня ни больше ни меньше как до самоубийства. Понятия не имею, почему это пришло ему в голову. Вероятно, он знал что-то такое про деда, что заставило его так думать. Знал гораздо больше меня...
Это была наша с папой единственная совместная поездка, только он и я, по папиной инициативе. Печально, что не нашлось более приятного повода раньше, что нужен был вообще какой-то повод, поскольку больше мы с папой вдвоем никуда не выбирались. Семейные поездки, безусловно, бывали, но всегда вместе с мамой, не наши с ним
А потом я вошел в тот возраст, когда меньше всего хотелось участвовать в семейных мероприятиях, где за тебя все решают родители, а семейные вылазки казались верхом скуки и бесполезного времяпрепровождения.
Мама, кстати, восприняла этот период очень болезненно, боялась, что я однажды уйду от них и порву все связи. Наверное, считала, что я пойду по папиным стопам. Но она боялась напрасно. Я, конечно, ушел, но связей не рвал. И ушел не из чувства протеста, просто так было удобнее в житейском плане. Мама все равно, разумеется, упрекала меня, но без надрыва.
Так вот, мы с папой съездили в его родную деревню. Ничем не примечательная, среднестатистическая, постепенно теряющая жителей, как множество других населенных пунктов, где у молодежи нет никаких перспектив и где остаются доживать в основном одни старики, которым некуда и не к кому уезжать.
Папина малая родина не произвела на меня никакого впечатления. Возможно, из-за завышенных ожиданий. Да и папиной родни, по крайней мере близкой, в деревне практически не осталось. Так он сказал, а я не стал настаивать на знакомстве, и навещать мы никого не стали. Хотя, наверное, могли бы. Мамину-то родню мы не избегали, хотя и не особо общались. Впрочем, родня с ее стороны тоже разъехалась из деревни в разные города, так что связь осталась только через почту и телефон.
Папа показал мне отчий дом, заброшенный, с частично снятой крышей. Здесь и жил дед Власий, пока не переселился на деревенское кладбище. Вопреки утверждению деда, дом хотя и стоял, но отнюдь не целехонек. Не помогла строительная жертва, не удержала голова. Ушла вместе с жильцами неизвестно куда.
Папа даже заходить за калитку не стал и задерживаться особенно не хотел. Он не познакомил меня ни с кем из местных и ограничивался только короткими кивками в ответ на приветствия. Мне кажется, его некоторые и не узнавали. Или, может, тоже не жаждали общаться.
Видно было, что папе не хочется здесь находиться. Но надо.
— Иногда приходится переступить через свою цивилизованность и образование и следовать правилам, даже если они считаются глупыми суевериями, — сказал папа.
Попросил у меня прощения, что не послушался местных стариков, не провел обряд против нечистой силы. Похоронил отца не вверх спиной. Не вбил осиновый кол в спину покойника. Не вшил в пятки трупа железную стружку и не подрезал подколенные жилы, как участливо советовала одна благочестивая старушка.
Какие бы ни были у них с дедом Власием взаимоотношения при жизни, как бы они ни ругались и ни ссорились, подобное казалось моему папе кощунством и неуважением не только к отцу, но и к самому себе. И я его понимаю.
И Псалтирь он не стал на могиле три ночи подряд читать. Это показалось папе совсем уж глупой затеей — ночью на кладбище сидеть. Ему хотелось поскорее все эти неприятные хлопоты закончить. Так что, как только похоронили деда Власия, папа дал деревенским денег, чтобы помянули, и в тот же день уехал домой.
Моя гипотеза, что дед Власий бомжует, а вместо него похоронили кого-то другого, что произошла ошибка, что мой папа обознался и проводил в последний путь какого-то незнакомца вместо своего отца, трещала по швам. Не могло столько людей, тем более соседей, сто лет бок о бок с дедом проживших, разом ошибиться. Они хоронили именно деда Власия, и никого другого.