Они проехали разрушенный район по касательной, дорога закончилась, автомобиль натужно, завывая мотором, пробуксовывая, взбирался вверх по насыпи, деревья ветками скребли по стеклам. Они въехали на серпантин — впереди стояли бетонные блоки, а дальше обрыв, дорога осыпалась. Мурат открыл дверь и вышел из машины.

— Тут чутка осталось, пешком дойдем.

Он открыл багажник, помог Даше надеть рюкзак с оборудованием и взгромоздил себе на спину второй рюкзак и чехлы со штативами.

— Вам точно все это нужно?

— К сожалению, да, — сказала Даша.

Они обошли обрыв по краю, цепляясь за вбитые в стену металлические скобы, и двинулись дальше по серпантину. Когда подошли к входу в первую штольню, Даша услышала гул, штольня как будто дышала холодом — дувший из нее ветер пробирал до костей. Штольня, впрочем, не выглядела заброшенной — рядом на стене кто-то нарисовал граффити, чуть дальше — кострище и несколько пеньков, которые явно использовали как стульчики. Вокруг кострища валялись бутылки и упаковки от чипсов.

— Молодежь тут шарится, сами понимаете. Но это не наша штольня. Наша — дальше.

Они двинулись дальше по серпантину. Даша была в темных очках и бейсболке, но солнце здесь, на склоне, шарашило так, что даже сквозь поляризованные линзы смотреть вниз, на город, было невыносимо.

— А долго нам идти?

— Не, минут двадцать.

«Ну, двадцать минут я выдержу», — подумала Даша и даже приободрилась. Они шли дальше, серпантин зловеще сужался, а иногда и вовсе прерывался, и им приходилось перешагивать через осыпи по проложенным тут доскам и палетам, цепляться за вбитые в породу металлические скобы, ржавые и разболтанные. Прошло двадцать минут, потом еще двадцать, а потом еще два раза по двадцать. Даша спросила, сколько еще идти.

— Минут двадцать, — сказал Мурат.

— Какое-то у вас квантовое время. Двадцать минут было полтора часа назад.

— Это если идти в моем темпе, — спокойно ответил он.

У Даши ломило колени, ныла спина, ей страшно хотелось присесть отдохнуть, но почему-то было стыдно попросить о привале. Она терпела и молча шла за Муратом, хваталась за скобы и, раскачиваясь, как бычок из стишка, шагала по перекинутым через провалы доскам.

Мурат обернулся на нее.

— Может, хотите отдохнуть? — его взгляд был полон жалости.

— Нормально, — сказала Даша, — всего двадцать минут идти. Справлюсь.

Когда они дошли до плато, Мурат шагнул к краю и встал, уперев руки в бока. Глубоко вдохнул.

— Вот это вид, а?

Даша бросила взгляд вниз — город в голубоватой дымке.

— Да, — равнодушно сказала она.

— Хотите, помогу снять рюкзак?

— А мы что — пришли?

— Да, вот наша штольня.

Даша обернулась и увидела черную дыру в породе — узкую, низкую, пролезть можно только на коленях.

— Слава богу, — выдохнула она и сбросила рюкзак на землю. Отцепила карабин с флягой и залпом выпила всю воду.

— Это только вход узкий, внутри посвободнее будет, — сказал Мурат, заметив, как она смотрит на черный провал.

Он тоже скинул рюкзак, снял с карабина две висящие на нем каски с фонарями на лбу. Одну протянул Даше. Даша надела каску и включила фонарь — длинный, прямой луч желтого света ударил в темноту.

Они вошли. Холодный ветер бил в лицо, у Даши застучали зубы. На жаре ее футболка пропиталась потом на спине и под мышками, и теперь вход в ледяную пещеру не сулил ничего хорошего: «Здравствуй, насморк и пневмония», — подумала она. Мурат шагал впереди. Даша видела, как медленно движется вдоль стен луч его фонаря. На стенах ясно виднелись старые, выцветшие похабные граффити и надписи баллончиком вроде «хлеба нет, есть только соль» и «здесь был Вова».

Во время первой экспедиции двенадцать лет назад Даша не ездила в Армавир — здешнюю мортальную аномалию обнаружили позже, лет семь назад или около того. «Соляной столп» — так его тут называли, и когда свет фонаря высветил его из темноты, Даша поняла почему: кадавр был абсолютно белый, покрытый корками, будто его запекли в соли. Соляной столп как он есть.

Но не это было главное: Даша подошла поближе, достала диктофон и начала надиктовывать текст для отчета:

— МА-112, подтверждаю следы вандализма, в тело вбиты гвозди, — она пригляделась. — Гвозди необычные, длинные, на стержнях видны узоры, гравировка. Гвозди вбиты в плоть не до конца — стержни торчат примерно на шесть-семь сантиметров. Три гвоздя вбиты в затылок, один — в левый висок, еще один над ухом, третий вбит в основание челюстной кости, два гвоздя вбиты в шею. Итого: восемь гвоздей. На стержнях и шляпках видны кристаллы соли. — Даша огляделась. — Выброс соли довольно серьезный. Фотографии приложу к отчету.

Свет фонаря упал на стену прямо за искалеченным кадавром, и Даша увидела рисунок, настоящий мурал метра три высотой: мужчина с золотым ореолом вокруг головы и с молотком в руке.

— Опять ты, — пробормотала она.

Она указала пальцем на рисунок.

— Я уже видела этот образ. Может, знаете, кто их рисует?

Мурат посмотрел на стену со скучающим видом.

— Да Хлебников это. Художник местный. Гвозди — тоже его работа.

— А где он живет? Могу я с ним поговорить?

— С ним — не знаю. Он в коммуне живет. Есть тут у нас сообщество такое, группа художников, заняли старый дом на окраине, живут как люмпены, делают дичь. Хлебников самый из них ебнутый.

>>>

Матвей ждал ее возле гостиницы. Тут, во дворе, зажатом между двумя хрущевками, помещалась крохотная детская площадка с песочницей и сломанной горкой. Еще тут были лебеди из покрышек и самодельная лавочка со столиком. На лавочке сидел Матвей, бледный и замученный, с бутылкой «Боржоми» в руке.

— Ооох, бля, — пыхтел он и морщился после каждого глотка, как с похмелья.

— Ты как? Ходить можешь? — Даша подошла и села рядом.

— Ходить — да, остальное — с трудом.

— Тогда собирайся, сейчас пойдем.

— Куда?

— Коммуну искать.

— Кого?

Коммуну художников они нашли быстро, Мурат указал дом на карте. Это была старая двухэтажная заброшка с облупленными стенами, осыпавшейся тут и там штукатуркой и совершенно пустыми окнами, кто-то давно выкорчевал из всех проемов стеклопакеты, а крыша провалилась, из-за чего дом выглядел так, словно выгорел изнутри — не дом, а смутное воспоминание. Даша с трудом себе представляла, как тут можно жить.

Было еще светло, но пустые окна на втором этаже светились оранжевым, дрожащим светом — от света было странное ощущение, словно там, в комнатах, жгут костер. Даша постучала, и замок щелкнул почти сразу, дверь приоткрылась, и в проеме появилась женщина в застиранном халате. На лице у нее была широкая счастливая улыбка, и она раскинула объятия, уже готовая кинуться Даше на шею, но вдруг замерла, поняв, что не узнает людей на крыльце. Пару мгновений все трое — женщина в халате, Даша и Матвей — молча стояли в замешательстве. Женщина даже заглянула им за спины, словно проверяла, не прячут ли он от нее гостей, которых она действительно ждет. Но гостей не было, и тогда женщина, совладав с лицом, стерев улыбку, очень серьезно спросила что-то — на адыгейском.

Даша сперва по-русски, а потом зачем-то по-английски, пыталась объяснить, что ищет коммуну художников, а именно Хлебникова, но все было тщетно — женщина в халате качала головой и что-то презрительно говорила, из всех ее слов было понятно только одно: «русский». Разговор явно не клеился, Матвей пытался разговаривать с ней как любой русский обычно говорит с иностранцами — орал и произносил слова по слогам:

— ХУ-ДОЖ-НИ-КИ. МЫ ИЩЕМ КОММУНУ, СЕЧЕШЬ? КОММУНУ!

— Я-то секу, — устало сказала женщина по-русски, — это ты не сечешь.

Повисла пауза.

— Так ты понимаешь нас? А че ты мне голову морочишь тогда?

Женщина захлопнула дверь.

— Класс, — тихо сказала Даша. — Ты просто мастер-переговорщик.

Они сошли с крыльца и стояли на дороге, растерянно оглядываясь.

— Даша? — сверху раздался голос. — Матвей, ничего себе! — Из окна второго этажа на них смотрел Данил. — Погодите, я сейчас! — Он исчез из проема, они слышали его шаги на лестнице.

— У меня глюки сейчас или это реально он?

— Это реально он.

Данил появился на пороге, смеясь от радости, так, словно встретил старых друзей. Было видно, что он хочет обнять их, но стесняется. Хиппарский балахон его был постиран, борода подстрижена, он был еще сильнее похож на Христа.

— Какими судьбами!

Тут Даша вспомнила, что он ведь и правда рассказывал про коммуну в Краснодаре — вот это совпадение. Она объяснила ему, что ищет художника Хлебникова.

— А, да, был такой, — кивнул Данил. — Пойдемте, я вас с друзьями познакомлю. — Пока поднимались по сгнившей лестнице наверх, он шепотом добавил: — Они понимают по-русски, но говорить на нем не будут — это правила коммуны. Вы не переживайте, я буду переводчиком. Меня в коммуну еще не приняли, поэтому мне по-русски можно.

Они поднялись наверх. Тут было несколько просторных комнат, заваленных всяким хламом, в углу на матрасе спали сразу несколько человек. Прямо в центре одной из комнат мужики разожгли костер и подкидывали в огонь выдранные паркетины. Дым уходил в дыру в потолке. Данил подошел и заговорил с ними, мужики обернулись на Дашу и Матвея.

— Хлебников был тут, — сказал Данил. — Но ушел.

Один из мужиков — голова у него была забинтована, сквозь бинт проступала клякса засохшей крови — заговорил с Данилом, минуту они общались на адыгейском, затем Данил перевел.