В ожидании, пока проявятся фотографии, Элис обошла по периметру обе комнаты, ведя рукой по аляповатым стенам, заглядывая за картины, к которым пару десятков лет никто не прикасался. Ей не попалось ничего необычного, во всяком случае, ничего необычнее созерцания ночного заведения в дневные часы, что было примерно так же странно, как оказаться в школе во внеучебные часы. Наконец машина выплюнула их снимки. Сэм с Элис метнулись обратно в будку и осторожно взяли еще влажную полоску за уголки.

– Классика, – одобрительно кивнула Сэм. Воздушные поцелуи, языки наружу, глаза открыты, глаза закрыты.

– Мне нравится, – сказала Элис. Она видела себя в этих фотографиях, не только себя шестнадцатилетнюю, но и другую себя тоже. Было что-то в ее зрачках, в напряженности губ. Это было не совсем то же фото, что Сэм подарила ей на сорокалетие, но близко к тому. Они были как пара разнояйцевых близнецов.

– Возьми себе, – сказала Сэм. – Будет тебе подарок на день рождения.

Элис почувствовала легкий укол поражения.

– Давай просто вернемся в Помандер. Я хочу провести с отцом столько времени, сколько смогу.

– Окей, – ответила Сэм.

Они помахали на прощание озадаченному бармену, прошли через турникеты, помахав контроллеру школьными проездными, и уселись на пустые места в конце ряда.

– Расскажи мне еще что-нибудь, – попросила Сэм. – Что-нибудь хорошее.

– Ты переедешь в Нью-Джерси, – сказала Элис и улыбнулась.

Сэм шутливо ударила кулаком по воздуху.

– Ты прикалываешься!

Элис кивнула. Правду иногда сложно принять.

Глава 26

Глава 26

Они не застали Леонарда на Помандер-уок, но Урсула принялась с готовностью крутиться у них между ног, пока они шли через весь дом к комнате Элис. На двери висел стикер с надписью: «Скоро вернусь. Папа».

– И какой у нас план? – спросила Сэм, заваливаясь на кровать Элис. Свесившись через край, она подняла с пола выпуск «Сэвентин». – Поверить не могу, что ты подписана на эту фигню.

– На сегодня? Или на жизнь вообще? – спросила Элис, усаживаясь рядом.

– А это разве не одно и то же?

– Ну, если подумать, сегодня я хочу получше провести время, чем в прошлый раз. Я хочу разобраться, как мне вернуться в свою жизнь. В другую жизнь. Я хочу провести время с отцом. – Стыдно было признаваться в этом так открыто. Сейчас все дети в Бельведере были поголовно травмированы собственной осознанностью. Они меняли ориентацию и гендеры, экспериментировали с местоимениями. Они были настолько развиты, что сами понимали: их развитие еще не закончилось. Когда Элис была подростком, смысл жизни сводился к тому, чтобы показать всем, что тебя совершенно ничего не колышет. Вообще-то она и сейчас не могла решиться сказать Сэм всю правду: даже если она сможет вернуться, она хочет убедиться, что Леонард все-таки не окажется там, где она его оставила. Она хотела его спасти. Вот так просто. Как раз в этот момент Элис услышала, как хлопнула входная дверь, а Урсула, спрыгнув с какой-то верхотуры – с книжной полки или с холодильника, помчалась в коридор.

– Эл, ты дома? – крикнул Леонард.

– Да! Я тут! Сэм со мной! – прокричала Элис. Она смотрела, как Сэм перелистывает страницы журнала, пестрящие рекламой чудодейственной туши от «Мэйбелин» в пастельных тонах, часов «Свотч», бальзамов для губ с запахом колы и пластмассовых шкатулок для бижутерии. Тогда Элис безоговорочно верила, что эти журналы готовили ее к будущему, что у них все было как в «Беверли-Хиллз, 90210», только там платья были покороче и на уроках чаще сидели в бейсболках. Все, что ее окружало, чуть ли не кричало ей в лицо, что она уже взрослая. Ей захотелось встряхнуть Сэм за плечи и сказать, что на самом деле они тогда были всего лишь детьми, а никто вокруг этого не видел, как если бы одна вскарабкалась другой на плечи, укрывшись под длинным плащом, и все вокруг на это купились. Но Сэм это и так знала, потому что она получала взбучку, если поздно приходила домой. Ее наказали, когда мать нашла в ее комнате окурок от косяка. Когда Лорейн позвонили из Бельведера и сказали, что Сэм поймали целующейся с мальчиком – Ноа Кармелло – под лестницей во время урока, у Сэм на две недели отобрали пейджер. Хуже всего в подростковом возрасте было осознать, что жизнь со всеми обходится по-разному – Элис понимала это уже тогда. Но ей потребовалась пара десятков лет, чтобы понять, что большинство из того, что ты считал своим преимуществом, вовсе им не было.

– Ты не собираешься сходить домой перед вечеринкой? – спросила Элис.

– Нет, а зачем? Просто надену что-нибудь из твоих вещей, – ответила Сэм. Элис совсем забыла о преходящей природе девичьей одежды, о том, что тогда было просто невозможно определить, где чье. Они с Сэм носили примерно один размер, что делало возможным практически любой обмен.

На снимке, который подарила ей Сэм, они обе были в атласных платьях и тиарах, как королевы красоты, вынужденные рвануть на конкурс посреди ночи.

– Давай наденем что-нибудь обычное, – сказала Элис. – Ничего роскошного.

Сэм пожала плечами.

– Это же твой день рождения.

Заверещал телефон. Элис не сразу откопала его в куче одежды.

– Алло?

– С днем рождения, Элли, – сказала ее мать, употребив прозвище, которое Элис никогда не нравилось. Серена как будто разговаривала с кем-то другим, хотя в каком-то смысле так и было. Серена всегда разговаривала с той Элис, которая, как ей казалось, была рада ее слышать или удовольствовалась бы ее спорадическими звонками и ее спорадической заботой. – Я отправила тебе пару вещиц. Они дошли?

– Привет, мам, – ответила Элис, а Сэм погрузилась обратно в журнал.

– Девочки, хотите пообедать? – крикнул Леонард, и они обе выкрикнули в ответ: «Да!»

Глава 27

Глава 27

«Папайя Грея» был лучшим рестораном во всем Нью-Йорке, потому что там подавали только одно блюдо: хот-доги. Хот-доги с кетчупом, хот-доги с горчицей, хот-доги с кислой капустой, хот-доги с наполнителями. За стойкой стояли огромные бурлящие чаны с разноцветными соками, но взять какой-нибудь, кроме папайи, мог только полный придурок. Стульев там не было, только высокие столы вдоль окон с видом на Бродвей и Семьдесят вторую улицу – идеально, чтобы понаблюдать за людьми. Пока Леонард пошел делать заказ, Элис и Сэм вступили в схватку за место с видом на Бродвей.

– Ты ему рассказала? – прошептала Сэм.

Элис покачала головой.

– Но он же вроде шарит, – сказала Сэм. – Ну во всяком таком.

– Что ты имеешь в виду? «Братьев времени?» Сэм, это же книга. Это художественный вымысел, причем довольно дурацкий, о братьях, которые путешествуют во времени и раскрывают всякие тухлые преступления.

– Но может быть, из-за него все это и случилось? У вас там нигде нет ржавой тачки? – Сэм округлила глаза. – А может, машина замаскирована под твою ванную?

– Что ты несешь?

– А, так это я несу всякий бред, ну конечно… – Сэм закатила глаза. Леонард протиснулся между людьми, выстроившимися позади них, и поставил на стол четыре хот-дога: два с кетчупом и горчицей и два с кислой капустой и луком. «Мои любимые овощи», – объявил он.

– Пап, я ни разу не видела, чтобы ты ел какую-то зелень, не считая смеси синего и желтого красителя, – сказала Элис. Леонард пошел обратно к стойке за напитками.

– Просто спроси у него, – процедила сквозь зубы Сэм.

– Не сейчас, – ответила Элис и широко улыбнулась отцу, который в этот момент оперся о столик с противоположной стороны. Она откусила свой хот-дог, и тот оказался на вкус таким же, как всегда, – божественным. Поглощая хот-дог, Леонард прикрыл глаза, явно наслаждаясь обедом не меньше ее. Может, в этом и есть главный ключ к жизни: не пропускать крохотные моменты, когда все уходит на второй план и на секунду или даже на две все заботы исчезают, а остается только блаженство, только благодарность за то, что в этот момент находится прямо перед тобой. Это было похоже на трансцендентальную медитацию, только с хот-догами. Если все рано или поздно изменится, и хорошее, и плохое, так почему бы не порадоваться хорошему?

* * *

Расправившись с хот-догами, они пошли по Амстердам-авеню в сторону кафе-мороженого, уворачиваясь от скоплений людей и туристов, выходящих из Музея естественной истории. Такой день рождения мог бы быть у Элис в пять лет, или в десять, или в сорок. Таксисты перестраивались, чтобы подобрать пассажиров на углу, а все остальные дружным недовольным хором им сигналили, как будто им невдомек, как тут все устроено. Все прохожие на тротуаре смотрели строго перед собой, или друг на друга, или на облака голубей, опустившихся попировать на какой-нибудь особенно изысканной куче мусора, бывшей до падения на тротуар чьим-то обедом.

В пустом кафе Элис и Сэм изучили стеклянные витрины и выбрали себе замысловатые комбинации: мятное с шоколадной крошкой и двойное шоколадное с теплой помадкой и радужной посыпкой – для Элис, фисташковое и клубничное со взбитыми сливками – для Сэм. Леонард взял себе большой стаканчик со вкусом песочного печенья и кусочками шоколада. Они уселись за маленький круглый столик, сдвинув под ним колени.

– Что ты пишешь по ночам? – обратилась к отцу Элис и воткнула ложечку в свою сахарную высотку. Звуки, сопровождавшие работу отца, – то, как из колонок завывала гитара, как шуршали по коридору его тапки, как он настукивал по клавиатуре, – успокаивали ее, как белый шум. Если она слышала их, это значило, что он пишет и что он в своем роде счастлив.