Только Андрея я узнаю сразу. И дело не в цветах, их я едва успеваю ощутить. Просто… просто что-то внутри меня отзывается. Его пальцы слегка вздрагивают, коснувшись моих. Хочется думать, это оттого, что он тоже меня узнал.
Как-то незаметно упражнения меняют атмосферу, сближают нас. Поэтому, когда Тор с хитроватой улыбкой приносит из-за кулис надутые воздушные шары, в группе раздаются смешки.
– Меняйтесь парами, – командует Тор. – Задача – все так же передвигаться по сцене, только теперь между вами должен быть шарик. Прикасаться нельзя, говорить тоже. Попробуйте договориться с партнером на другом, эмоциональном уровне.
Я оказываюсь в паре с Максом и немедленно столбенею. Ему, кажется, тоже неловко. Мы кое-как пристраиваем злосчастный шарик и по хлопку начинаем медленно двигаться по сцене.
– Эй-эй, глазами направление движения не показывать! – одергивает кого-то Тор.
Как ни странно, у нас здорово получается. Шарик не падает ни разу, хотя мимо нас, чертыхаясь, постоянно пробегают другие ребята. Макс полностью сосредоточен: брови сдвинуты, взгляд устремлен на цель, плечи напряжены. Словно почувствовав мое внимание, он застенчиво улыбается, и я замечаю, что передние зубы у него чуть-чуть кривоваты.
Тор объявляет двухминутный перерыв. Я тут же устремляюсь к Каше, который последнее упражнение делал с Оксаной. Она так и не ответила ни на одно мое сообщение. И выглядит такой замкнутой, что я не решаюсь подойти…
– Вы неплохо справились, да? – как бы между прочим говорю я, пока Каша огромными глотками пьет воду из бутылки.
– Это было несложно, учитывая… Ну ты понимаешь.
Он рисует в воздухе окружности, изображая Оксанину грудь, а я, быстро оглянувшись, бью его кулаком в плечо.
– За что?! – обиженно восклицает Каша.
– Так тебе и надо, – удовлетворенно заключаю я, чувствуя себя рыцарем, который защитил честь прекрасной дамы. – Как она?
– Словно в мире не было, нет и не будет уже ничего хорошего, – вздыхает Каша, демонстративно потирая плечо. – Что с ней такое? Или скорее, кто с ней такой, верно? Вечно вы, хорошие девчонки, влюбляетесь в засранцев…
Его слова меня неожиданно радуют. Выходит, меня он тоже считает хорошей девчонкой? Это приятно. Я как раз собираюсь сказать об этом, как вдруг замечаю, куда он смотрит. На Андрея! Тот стоит в окружении девчонок и что-то увлеченно им рассказывает.
– Он не засранец! – возмущаюсь я.
– Ну да, ну да, – хмыкает Каша, пиная ногой чей-то шарик.
Вскоре мы снова приступаем к читке. Текста у меня немного, так что большую часть времени я трачу на то, чтобы исподтишка наблюдать за другими. Оксана кажется непривычно тихой и серьезной. Она сидит, обняв колени руками, волосы собраны в простой низкий хвост. Каша почти лежит на сцене, опираясь на локти и согнув одну ногу в колене. Он так пафосно читает слова Ленского, что все покатываются со смеху. Кроме Андрея, который смотрит на него сердитым и недоверчивым взглядом. Кажется, неприязнь – это у них взаимное.
Время пролетает неожиданно быстро. Когда Тор объявляет окончание репетиции, я вдруг понимаю, что у меня ужасно затекли ноги. Крошечные иголочки безжалостно вонзаются в икры, пока я со стоном встаю и растираю их руками. Судя по оханью со всех сторон, у остальных схожие проблемы.
– Старость не в радость? – ехидно хихикает Каша, за что и получает справедливый удар в другое плечо.
– И еще один момент, друзья, – окликает нас Тор. – Спасибо всем, что помогли в выходные. Вдвойне спасибо ребятам, что согласились помочь сделать ширму, которая будет играть роль беседки. Костюмы у нас тоже, по большому счету, есть, нужно только привести их в порядок, кое-что подшить и, возможно, подогнать по размеру. Быть может, кто-то из девочек сможет за это взяться?
– Что за сексизм?! – возмущается Каша, уперев руки в бока.
Тор покорно добавляет:
– И мальчиков, конечно, тоже.
С нитками и иголками я дружу примерно так же, как с кастрюлями и сковородками: то есть никак. Зато руку неожиданно поднимает Оксана:
– Я могу. Я люблю шить.
– Супер, – радуется Каша. – А то уж я думал, придется одному штопать кружавчики на ваших панталонах!
Больше никто не вызывается. Я оборачиваюсь, чтобы спросить Оксану и Кашу, идут ли они домой, но они так увлечены разговором, что, кажется, совсем про меня забыли. Чувствую неприятное жжение в груди и с недоумением прислушиваюсь к новому ощущению. Как будто кто-то тушит о грудную клетку сигарету, только изнутри. Это что… ревность? Боже, так и есть! До чего глупо! И все же… Оксана запрокидывает голову и смеется. Они обмениваются телефонами. Понимают друг друга с полуслова. Им хорошо без меня.
Я резко отворачиваюсь и сцепив зубы иду к выходу из актового зала.
– Эй, Котлетка, ты куда? – Сильная рука хватает меня за лямку рюкзака и тянет назад. – Мы с Бэмби выбрали тебя председателем швейного комитета.
– Я не умею шить, – отрывисто говорю я, выдергивая рюкзак.
– От тебе и не требуется шить. Будешь приносить нам вкусняхи, развлекать беседами.
– Я что, секретарша с функциями клоуна?
– Ш-ш-ш, Котлетка. Ты председатель. Председатель, – говорит Каша, закидывая руку мне на плечи.
– Соглашайся, – просит Оксана. – Будет весело.
Я оборачиваюсь и смотрю на них обоих. Каша в своем растянутом свитере похож на гусеницу, которая безуспешно маскируется под пчелу. У него слишком длинные руки и ноги, большой рот, острый нос и прыщи на подбородке. А у Оксаны кожа, как сливки, и грустная улыбка. В черной водолазке она кажется старше и бледнее, чем обычно.
Как это случилось? Почему они выбрали меня? В груди растет и ширится что-то большое, теплое, мягкое… У меня почему-то щиплет в глазах и носу, так что я быстро-быстро моргаю и наклоняю голову, чтобы волосы закрыли лицо.
Мои друзья.
Глава 11. Бабочки
Глава 11. Бабочки
Пора признать, план с книгой провалился. Впрочем, это даже планом назвать нельзя, просто глупая попытка за неимением лучших идей. Может, он просто выкинул моего «Пигмалиона»? Или ему не понравилась пьеса. Впрочем, ответ не так уж и важен. Просто этого недостаточно. Того, что я делаю, недостаточно. И кажется, я знаю почему…
Я падаю на кровать, раскинув руки в стороны. Изучаю чистый лист потолка и набираюсь храбрости. А затем тихо, но отчетливо произношу:
– Мне страшно.
Ведь знать о таком – значит в каком-то смысле быть ответственной. Если самое ужасное все-таки случится, я не смогу в унисон с другими причитать: «Ах-ах, мы даже не подозревали». Потому что я знала. Я видела!
Груз чужих эмоций смешивается с моим страхом, и конструкция получается такой тяжелой, что я прогибаюсь под ней. Нет, я не боюсь сломаться. Я боюсь не справиться. Что, если я все испорчу? Что, если меня недостаточно? Что, если, даже приложив все силы, я все равно не смогу помочь? Раньше ведь не получалось…
Страх парализует, заставляет держать дистанцию – вот почему я не могу находиться рядом с мамой. Вот почему мне так трудно заговорить с Андреем. Я боюсь. И, что еще хуже, не знаю, как поступить правильно.
Я переворачиваюсь на бок. Подтягиваю колени к груди и, помедлив, обхватываю пальцами левой руки запястье правой. Ничего. Я по-прежнему могу узнать, что чувствуют все люди на земле, кроме меня самой. Но как же тогда мне понять, что делать? Как разобраться в себе?
Опускаю ноги на холодный пол, и пальцы инстинктивно поджимаются. Шарю в рюкзаке, нетерпеливо вытряхиваю его содержимое на кровать и нахожу блокнот. В списке причин остаться только два пункта: театр и запах дождя. Негусто… Помедлив, я добавляю в список третий пункт – друзья. Непонятно только, есть ли они у Андрея, и если нет, то как это исправить.
Колпачок от ручки с хрустом разламывается у меня во рту, и я с отвращением выплевываю синие куски пластика на одеяло. Фу, даже не заметила, что грызу его! Теперь у меня ни колпачка, ни толковых идей. А впрочем…
Он ведь согласился со мной порепетировать.
Я хватаю телефон и строчу в Вотсапе так быстро, как только могу, пока не передумала:
Это не слишком фамильярно? Черт, я даже не поздоровалась! И не подписалась. Вдруг у него нет моего номера? Я добавляю:
И еще:
Гос-с-споди, что за тупость? Я бьюсь головой в подушку, пока не слышу тихий «треньк» сообщения:
Прямо сейчас? Ну уж нет! Я не готова!
Я отвечаю:
– Ма-а-ам, можно мне надеть твою футболку с пеликаном? Это срочно!
Водитель, высунувшись в окно, прижимает к электронной панели пропуск. Огромные ворота почти беззвучно отъезжают в сторону и открывают вид на просторный пустынный двор. Летом здесь, должно быть, красиво: сытый зеленый газон, аккуратные клумбы. А сейчас пространство кажется голым и стерильным, словно больничный коридор.
Я неловко выбираюсь из машины и задираю голову, чтобы охватить взглядом весь дом. Он двухэтажный, темно-серого цвета и с широким крыльцом, которое иначе как парадным не назовешь. Даже ковровая дорожка имеется! Только не красная, а зеленая. Плоскую крышу подпирают четыре массивные колонны, а панорамные окна справа и слева от двери сияют начищенными стеклами.