Покончив с пением, я решил познакомиться со своим новым обликом. Любопытно как же я теперь выгляжу. В платяном шкафу было встроенное зеркало. Я встал напротив и посмотрел на отражение, которое теперь было моим. Мда, могло бы быть конечно и хуже. Хотя куда уж. Раньше я был высокий ростом, массивного телосложение, предмет моей гордости густая черная борода, и бритый на лысо череп. Я его брил не потому что волосы не росли, а потому что мне было так удобно. Когда я шел по палубе десантного корабля, народ смотрел на меня уважительно. Но сейчас я выглядел просто жалко. Худощавого телосложения, среднего роста, по сравнению с моими прежними двумя с половиной метрами, так просто недомерок. Метр семьдесят пять от силы. Черные волосы, короткая стрижка. Лицо с тонкими чертами лица, аристократическое такое, не плазмотесаком рубленное. Хотя бы за это спасибо. В общем, есть с чем поработать. Тело как тело, надо его развивать и совершенствовать. Этим мы займемся. Вот только побриться бы не мешало. Двухнедельная щетина в стиле «я только утром вышел из запоя», мне не нравилась. Но ванная занята, там соседка постирушку устроила, до вечера провозиться. А мне скоро уезжать.
С обыском комнаты я еще не закончил. Через пару минут я наткнулся на старый альбом с черно-белыми изобразительными карточками. Память соседа по разуму подсказала, что это фотокарточки. Может они помогут раскрыть мне тайну моей второй личности, в которую мне теперь предстояло вживляться. И чем скорее, тем лучше.
Листая старый фотоальбом, я разглядывал фотографии с фрагментами чужой жизни, которая теперь стала моей. Яркие фотографии, выцветшие старые снимки, плохо пропечатанные изображения — целая жизнь, разложенная на фрагменты-впечатления.
Память пробуждалась, постепенно возвращая мне историю жизни прежнего владельца тела.
Его звали… вернее теперь уже меня, Валерий Иванович Ламанов. Родился я в 1953 году, в год смерти Сталина. Маму звали Вероника Сергеевна Рыбкина, родом она была из города Углича, маленького, но очень красивого города на Волге. Ее родители были потомственными учителями, и мама тоже пошла по их стопам, продолжила педагогическую династию. Папа — Иван Петрович Ламанов родом из деревни Груздево, что находилась где-то рядом с Пермью. Про его жизнь я знал мало, только то что он был кадровым военным. Дослужился до звания полковник инженерных войск. Встретились они с мамой в Москве. Она училась в пединституте. Он в Военно-инженерной ордена Ленина, Краснознамённой академии имени В. В. Куйбышева. За его плечами уже была война. В девятнадцать лет он был призван на фронт, в пехоту, царицу полей и сразу же попал под Сталинград, где был тяжело ранен, но выжил. После госпиталя вернулся на фронт и дошел до Варшавы, там во время освободительных боев за город был снова ранен, попал в госпиталь, откуда вышел уже после Победы. После войны у папы не оставалось никаких сомнений, чем он хочет заниматься по жизни. И он отправился на обучение в Москву, где и встретил маму.
Папа не очень любил рассказывать про свою прежнюю жизнь до войны, да и о самой войне не сильно распространялся. А я и не лез с расспросами, вернее не я, а прежний владелец этого тела. Папа все время пропадал на службе, а в дни, когда у него выпадали выходные, он будил нас ни свет, ни заря, мы поспешно собирались и уезжали. Зимой — бегать на лыжах, летом — на рыбалку и купаться в озере. Мы — это я, мама, папа и сестра — Екатерина. Оказывается, у меня есть сестра. Любопытно.
Папа хотел, чтобы я пошел по его стопам и поступил в Инженерную Академию. К этому времени нас помотало по всей стране. Папу переводили то в Харьков, где родилась сестра, то мы отправились служить в Германию, в Вюнсдорф. А после Вюнсдорфа, папу перевели в Ленинград, где мы поселились на Загородном проспекте возле знаменитых Пяти Углов. Папа служил в штабе Ленинградского военного округа, и однажды я даже был у него на службе. На меня произвел впечатление его кабинет с окнами на Невский проспект. Торжественный, официозный, но в то же время рабочий, деловой. Но меня не грела мысль о воинской службе.
Признаться честно, я бы лучше гонял в футбол, да пил пиво с корешами во дворе. Какие серьезные мысли о профессии, когда тебе не полных двадцать? Ветер в голове и ушах.
В результате с выбором профессии я не определился, и загремел в армию, где отслужил два года в ракетных войсках на Запорожье. Вернулся я уже с поставленной на место головой, хотя все-таки не до конца докрученной. Я поступил в Ленинградскую специальную среднюю школу милиции МВД СССР, где проучился два года, а потом по распределению я молодой опер уголовного розыска попал в 29-ый отдел милиции Московского района, который возглавлял тогда подполковник Федоров Игнат Авенирович. Под его началом я и прослужил четыре года. Со службы он ушел по состоянию здоровья. Ветеран Великой Отечественной, война давала о себе знать. И последние годы я служил уже под началось Косарева Льва Петровича. Мы его называли Старик. Был он жестким и не очень справедливым командиром. Да признаться честно, я был не очень хорошим подчиненным. Работал ради галочки, а не на результат. Ни одного серьезного дела, за пять лет все мелочевка какая-то. Да я особо и не старался. Под пули не лез, ни в передовики производства. Старался жить и служить как все — тихо и спокойно, на задних ролях.
Я захлопнул альбом. То, что я узнал, мне совсем не понравилось. Не любил я быть на задних ролях, мне передовую подавай, да чтобы идрисов было множество, да плазмоган с большим запасом энергии.
Придется и здесь мне перевоспитанием заняться. Ладно, не в первой мне салаг на службу натаскивать. Правда в первый раз, самого себя муштровать придется.
Вообще интересно как так получилось. Понятно, что при передаче моей личности произошел сбой. Каким-то образом вместо Хранилища, я оказался в другом мире в чужом теле. Но что произошло с хозяином.
Я окинул взглядом батарею пустых бутылок. Похоже, я знаю, что тут произошло. Ослабленное алкоголем сознание просто оказалось не готово к вторжению извне и отступило на дальний план. Либо прежний хозяин этого тела умер в результате неумеренных возлияний, и я занял его тело.
После недолгих раздумий я отмел в сторону версию со смертью. Если бы он умер, то значит тело его не выдержало нагрузок. И мое появление ничего бы не изменило. Я бы попал в мертвое тело и сгинул бы в нем без следа. Значит, все-таки первый вариант. Прежний хозяин сидел где-то обессиленный на периферии бытия, отстраненный от управления собственным телом.
Значит у меня два вопроса. Как долго он будет не представлять для меня угрозы? И второй вопрос, что мне с ним делать, когда он попробует вернуть контроль над своим телом? Кстати, ведь все мои размышления он слышал и уже готовился, наверное, к противодействию. Так что если мы сойдемся в битве за тело, то сражаться будет проблематично. Ладно, проблемы мы будем решать по мере их поступления.
Пока же надо решать вопрос с другом-товарищем, Люськой и шашлыками.
Знал бы я, что меня там на природе ждет, дома бы остался. Балет по телевизору смотреть.
Глава 3
Глава 3
Я послал мыслеприказ — отразить в пользовательском интерфейсе местное время, и испытал разочарование. Какой интерфейс? Какие часы? Какой мыслеприказ? Я был слеп, глух и нем по меркам своего родного мира. Совершенно из головы вылетело, что в этом мире до мозгокомпа и периферийных устройств, встроенных в человека, еще не додумались. Наверное, хотя откуда я могу знать, может это мне с носителем так не повезло. У него просто нет этих устройств. Я посмотрел на выпуклый экран телевизора и решил, что все-таки это не только у меня, здесь в принципе с мозгокомпами туго. Развитие науки и техники пошло не тем путем, либо просто местные еще не доросли до этих изобретений. Что ж, пришлось определять время по старинке. Часы висели на стене над телевизором. Деревянное прямоугольное табло с закругленными углами, римские цифры и стрелки из металла. Полдень. До назначенного другом времени осталось всего каких-то минут десять.
Я быстро оделся, вышел из комнаты, запер ее на ключ (странный замок, его можно легко вскрыть подручными средствами, хотя бы плечом штурмовика) и вышел из квартиры. Квартиру я тоже запер, хотя в ней и оставались люди. Но память прежнего хозяина подсказывала, что я все делаю верно.
Я жил в так называемой коммунальной квартире. В ней проживали несколько семей, каждая занимала отдельную комнату, а вот ванная, санузел и кухня для всех были общие. При этом на кухне у каждой семьи был собственный стол для приготовления пищи и сверху ящики для хранения продуктов. Газовая плита у всех была общая, как и гордость нашей квартиры — холодильник «Минск», который принадлежал семье Гонтаревых, но в нем хранили продукты все жители нашей квартиры. В общем вполне себе такое нормальное офицерское общежитие в моем родном мире. Только без технических наворотов и прочих гаджетов. Все скромно, по-старинному. У каждого жителя квартиры был свой ключ от входной двери, так что в плане передвижения никто ни от кого не зависел. Было ограничение по времени прихода. Неожиданно всплыло в памяти. Позже десяти часов вечера приходить было нельзя. На дверь изнутри навешивалась цепочка. И если ты опоздал, приходилось звонить и выслушивать нотации Ольги Леопольдовны, которой все эти шастанья туда-сюда не дают заснуть. Она женщина на пенсии, с поломанной в следствии тяжелых рабочих нагрузок психикой, поэтому ее надо уважать и считаться. И все считались. Благо жили тут люди из рабочих семей, поэтому ложились рано, вставали рано. Такой уклад жизни. Исключение по времени прихода было сделано для меня, поскольку я сотрудник органов внутренних дел с ненормированным рабочим временем. Хотя может Ольга Леопольдовна просто с милиционером связываться не хотела.