Блэк-Рок-Сити — вполне современный город: в нем есть общественная санитария (портативные биотуалеты с похабными стишками о том, что внутрь нельзя бросать ничего, кроме туалетной бумаги), электричество и интернет (на Шести часах, в главном лагере посреди кольцеобразного города), что-то вроде правительства (некоммерческая организация, проводящая фестиваль), несколько местных газет (все они гораздо интереснее, чем газеты в реальном мире), дюжина радиостанций и полностью добровольная полиция (рейнджеры Блэк-Рок, обычно патрулирующие в балетных юбочках, цыплячьих костюмах или просто в блестках), а также многие другие блага, привычные для современного мира.

Но вот чего здесь нет, так это государственных систем наблюдения. Ни видеокамер, ни контрольно-пропускных пунктов — разве что билетная касса у главных ворот; никто не спрашивает удостоверения личности, не обыскивает сумки, не обвешивает тебя радиомаячками, телефонные операторы не следят за твоим передвижением. И вообще мобильные телефоны тут не работают. Никто не садится за руль — здесь ездят только диковинные арт-мобили, зарегистрированные в Департаменте машин-мутантов, поэтому на дорогах нет камер, считывающих автомобильные номера, и терминалов для транспондеров. Вайфай всегда открыт и доступен без регистрации. Участники Burning Man дают добровольное согласие не использовать фотографии в коммерческих целях, и правила хорошего тона требуют спросить у человека разрешения на съемку.

Итак, я в клубах пыли прошелся перед объективами, красуясь и потягивая воду из бутылки, постоянно пристегнутой на поясе. Вода поступала в рот через трубочку, спрятанную под сине-серебристым бурнусом. Я был наблюдателем и при этом находился у всех на виду, находился на виду и при этом ускользал от беспрерывного наблюдения, и это было великолепно.

— Эге-ге-гей! — прокричал я сквозь пыльную пелену, обводя взглядом арт-мобили, обнаженных людей и возвышающуюся прямо надо мной исполинскую деревянную фигуру, взгроможденную на вершину пирамиды в этом глухом уголке пустыни. Это и был тот самый Человек[1], в честь которого назывался наш фестиваль, и его предстояло сжечь через три дня. Поскорее бы!

— Ты, кажется, в хорошем настроении, — произнес у меня за спиной джава[2]. Даже со встроенным в защитную маску тон-шифтером, изменяющим тембр звуков, голос закутанного в плащ обитателя песков показался очень знакомым.

— Энджи! — воскликнул я. Нам не удавалось пересечься с самого утра, с той минуты, когда я проснулся на час раньше ее и выскользнул из палатки встречать рассвет (он был потрясающий). После этого мы целый день оставляли друг другу в лагере записки с указанием мест, куда собираемся дальше. Энджи трудилась над костюмом джавы все лето, шила его из охлаждающих полотенец, которые задерживают испаряющийся пот и направляют его обратно на тело, чтобы он испарился снова. Вручную выкрасила балахон коричневыми пятнами, сшила из него что-то вроде монашеской рясы, перетянула ремнями крест-накрест. Перевязь подчеркивала ее груди, придавая всему наряду необычайно воинственный вид. Она еще не надевала свой костюм на публике и сейчас, под палящим солнцем, прекрасно вписывалась в пейзаж, весьма эффектно воплощая образ обитателя пустынь с планеты Татуин. Я обнял ее, и она в ответ стиснула меня руками с такой силой, что перехватило дыхание. Таково было ее фирменное приветствие в борцовском стиле.