Волк впервые за утро улыбнулся. Одними уголками губ, едва заметно.
— Мне нравится, — сказал он. — Дерзко.
Матвей всё ещё сомневался.
— А если люди реально испугаются? Ну, пожара? Подумают — опасно тут, вдруг опять загорится?
— Тогда объясним, — ответил я. — Расскажем, что было. Как на нас напали, как мы отбились. Люди любят истории. Особенно истории о том, как маленький человек побеждает большого и злого.
— Белозёрова имеешь в виду?
— А кого ещё?
Матвей помолчал. Потом кивнул, медленно, неохотно.
— Ладно. Ты шеф. Тебе виднее.
— Не виднее, — я хлопнул его по плечу. — Просто выбора нет. На штукатурку денег нет, времени нет. Так что делаем из нужды добродетель. Превращаем минус в плюс.
Угрюмый фыркнул.
— Философ, блин.
— Повар. — Я улыбнулся. — Повара из любых продуктов конфетку делают. Даже из подгоревших.
Тимка вдруг неожиданно и коротко рассмеялся. Все посмотрели на него, и он смутился, но улыбка осталась.
— Извините, — пробормотал он. — Просто… «Подгоревший дракон». Звучит как название блюда.
— А что, — Бык подхватил мысль, — можно в меню добавить. «Подгоревший дракон» — мясо на углях. С перцем. Огненное.
— Идиоты, — буркнул Угрюмый, но в голосе его не было злости. Скорее облегчение. После такой ночи шутки — лучшее лекарство.
Я смотрел на них — на свою команду, на своих людей — и чувствовал, как отпускает напряжение. Мы живы. Здание стоит. Впереди ещё много работы, но самое страшное позади.
Что именно я сделаю — пока не знал, но знал одно: ответ будет. Обязательно будет.
Ругань донеслась из тумана раньше, чем я увидел её источник.
— Прочь с дороги, лешего вам в дышло! Куда прёшь, образина немытая⁈ Глаза на заднице вырастил⁈ Кобылу свою так огуливай, а мне дорогу дай!
Голос был скрипучий, злой и до странного знакомый.
Слободские шарахались в стороны, освобождая проход. Из тумана выплыла двухколёсная телега, накрытая рогожей, а за ней — согнутая фигура, вцепившаяся в оглобли.
Лука.
Старик тащил телегу сам, без лошади, и при этом умудрялся материть каждого, кто попадался на пути. Без единого матерного слова — но так, что заслушаешься.
— Раздайся, грязь подзаборная! Чего рты раззявили, воронья отрыжка⁈ Пожар им, видите ли! Стоят, пялятся, как бараны на новые ворота! Лучше бы воду таскали, дармоеды криворукие!
Бык присвистнул.
— Это кто такой?
— Резчик, — сказал я. — Вывеску делал.
— Резчик? — Бык смотрел на Луку с нескрываемым уважением. — Складно ругается. Я бы так не придумал.
Лука дотащил телегу до края площади, бросил оглобли и выпрямился. Огляделся, прищурившись. Увидел меня, кивнул коротко — и повернулся к зданию.
Долго молчал, разглядывая закопчённые стены. Чёрные разводы, обугленные останки лесов. Мы все ждали — что скажет.
Наконец Лука хмыкнул. Подошёл ближе, провёл ладонью по камню. Посмотрел на сажу на пальцах, растёр, понюхал.
— Боевой, — сказал он.
— Что? — не понял Угрюмый.
— Дракон, говорю, боевой получился. — Старик обернулся к нам, и в глазах его плясали черти. — Опалённый. Злой. Из огня вышел — и стоит, скалится. Такого хрен сожжёшь.
Я смотрел на него и чувствовал, как расплывается на лице улыбка. Старый пень думал так же, как я. Слово в слово.
— Только одного ему не хватает, — продолжал Лука, снова поворачиваясь к зданию.
— Чего?
— Головы.
Он ткнул пальцем в пустое место над входом.
— Дракон без головы — просто стена. А голову… — старик развернулся и пошёл к своей телеге, — голову я привёз.
И сдёрнул рогожу.
Глава 2
Глава 2
Рогожа упала к ногам Луки, и площадь замолчала.
Я смотрел на голову виверны и не мог отвести глаз.
Она была огромной — больше винной бочки, вырезанная из цельного куска морёного дуба. Тёмное, почти чёрное дерево с глубокой фактурой, в которой угадывались годовые кольца столетнего дерева. Каждая чешуйка на морде была вырезана отдельно, с ювелирной точностью — крупные на лбу, мельче к носу, совсем мелкие вокруг глаз. Гребень на затылке топорщился костяными шипами, острыми, как ножи.
Я подошёл ближе, провёл пальцами по чешуе на скуле. Дерево было гладким, отполированным до шелковистости. Под пальцами чувствовался каждый изгиб, каждая линия. Лука вырезал не просто голову — он вырезал живое существо, застывшее в мгновении ярости.
Но главное — морда. Пасть была распахнута в оскале, обнажая ряды клыков. Верхняя губа задралась, ноздри раздулись, словно зверь собирался выдохнуть пламя. В глазницах поблёскивали отполированные чёрные камни с искрой внутри, которая ловила утренний свет и вспыхивала красным.
И выражение морды. Хищное, свирепое, но с лёгким прищуром, словно дракон смотрел на мир с насмешкой. Мол, давай, сунься. Посмотрим, кто кого.
— Лука, — выдохнул я. — Как ты это сделал?
Старик стоял рядом, скрестив руки на груди, и ухмылялся в бороду.
— Руками, парень. Руками, которые ты мне вернул.
Он подошёл к телеге, провёл ладонью по гребню.
— Знаешь, почему он скалится? — Лука посмотрел на меня. — Потому что ты вытащил меня из лап костлявой и улыбнулся ей в лицо. Вот я и вырезал эту улыбку. Пусть весь город видит.
— Пять дней, — я покачал головой. — Ты сделал это за пять дней.
— Четыре, — поправил Лука. — Пятый на полировку ушёл. Когда руки год не слушаются, а потом вдруг начинают — они такое творят, что сам диву даёшься. Я не спал почти. Боялся остановиться.
— Почему?
— А вдруг не вернутся? Вдруг это на один раз? — Старик шмыгнул носом. — Резал и резал, пока не закончил. Лучшая моя работа, парень. За всю жизнь — лучшая.
Угрюмый подошёл, остановился рядом. Долго разглядывал голову, щуря глаза.
— Зверюга, — буркнул он наконец. — Ну, Лука. Уважил.
— Хватит любоваться! — старик вдруг встрепенулся. — Вешать надо, пока светло! Бык! Волк! Тащите канаты!
Следующий час превратился в кромешный ад.
Бык и Волк обвязали голову толстыми пеньковыми канатами, перекинули их через балку над входом. Лука метался внизу, размахивая руками и орал так, что слышно было на другом конце Слободки.
— Осторожней, медведи косолапые! Это ж морёный дуб, ему лет двести! Стукнете о камень — я вас самих в болото закопаю!
Голова медленно поползла вверх. Канаты скрипели, Бык пыхтел, наливаясь кровью, Волк молча тянул, упираясь ногами. Слободские столпились вокруг, затаив дыхание.
— Левее! Левее, кому говорю! — Лука подпрыгивал от нетерпения. — Там пазы, видишь? Надо точно попасть!
— Дед, заткнись, а? — прохрипел Бык. — Без тебя знаем!
— Знаете⁈ — взвился Лука. — Ты топор от молотка отличить не можешь, а туда же — знаем! Я эту голову четыре дня резал, а ты её за минуту угробишь!
— Не угроблю…
— Угробишь! Вон, видишь — криво пошла! Выравнивай!
Голова качнулась, задела край стены. Лука схватился за сердце.
— Варвары! Руки из задницы!
— Гриша, уйми его, — процедил Волк сквозь зубы. — Или я за себя не отвечаю.
Угрюмый молча взял Луку за шиворот и оттащил в сторону. Старик вырывался, ругался, но сделать ничего не мог.
— Пусти, Гришка! Они же всё испортят!
— Не испортят. А ты им мешаешь.
— Я⁈ Мешаю⁈
— Заткнись и смотри. Справятся они.
Последний рывок — и голова встала в пазы. Кованые цепи натянулись со звоном, крепления защёлкнулись. Бык отпустил канат и согнулся пополам, хватая ртом воздух.
— Готово, — выдохнул Волк.
Лука вырвался из хватки Угрюмого и бросился к стене. Задрал голову, оглядывая свою работу. Обошёл вокруг, щурясь и что-то бормоча под нос. Потом вдруг расплылся в улыбке.
— Ровно села. Ровнёхонько. Ладно, медведи, прощаю вас.
— Спасибо, дед, — буркнул Бык, всё ещё не разгибаясь. — Век не забуду твоей доброты.
Я задрал голову.
Виверна смотрела на площадь сверху вниз, скалясь в хищной усмешке. Чёрное дерево на фоне закопчённых стен смотрелось так, словно всегда тут было. Словно дракон родился из пожара, вылез из пепла и занял своё законное место.
— Фонарь, — сказал Лука, оглядываясь по сторонам. — Фонарь под морду повесьте. Вечером зажжёте — глаза светиться будут. Я камни специально подбирал, они свет ловят.
Матвей притащил кованый фонарь, полез на лестницу, закрепил под подбородком виверны. Отошёл, посмотрел.
— Красота, — сказал он тихо. — Саш, это… это ж красота.
Я молча смотрел на своего дракона и чувствовал, как что-то сжимается в груди.
Ещё вчера здесь были леса и надежды. Потом — огонь и пепел. А теперь — вот это. Чёрная голова на чёрных стенах, оскал, который видно с другого конца улицы.
Первым очнулся Бык.
Он стоял, задрав голову, и пялился на виверну с открытым ртом. Потом вытер сажу со лба, размазав её ещё больше, и вдруг заорал на всю площадь: