Всю ночь они таскали воду, сбивали пламя, рисковали шкурой ради чужого трактира. Никто их не просил и не обещал денег. Они просто прибежали — и помогали.

Теперь они свои, — подумал я, глядя на них. — Они стали своими. Когда это случилось?

Может, когда я начал покупать продукты у местных. Может, когда нанял их детей помогать на стройке. Может, когда Угрюмый объявил, что «Веверин» — под его защитой, а значит, под защитой всей Слободки.

А может, они просто увидели, что кто-то пытается построить здесь что-то настоящее. Что-то, во что можно верить.

— Саш.

Угрюмый стоял у стены «Веверина», задрав голову, и разглядывал кладку. На его лбу виднелась кровоточащая ссадина — зацепило упавшей доской.

Я поднялся, морщась от боли в каждой мышце, и подошёл.

Здание выглядело жутко.

Строительные леса сгорели дотла — от них остались только обугленные огрызки, торчащие из земли как гнилые зубы. Каменные стены уцелели, но покрылись чёрными разводами копоти. Сажа легла причудливыми узорами, словно кто-то нарочно расписал фасад гигантской кистью. Оконные рамы знатно подпалило, стёкла полопались от жара. Дверь обуглилась по краям.

Готическое здание, которое ещё вчера казалось почти готовым, теперь выглядело как после осады.

— Повезло, — сказал Угрюмый, не оборачиваясь.

— Повезло?

— Что оно каменное и особняком стоит. — Он сплюнул в сторону. — Было бы деревянным — дотла бы выгорело и пол-Слободки с собой утянуло.

Я смотрел на закопчённые стены и думал о том же. Деревянные дома в Слободке стояли тесно, крыша к крыше. Одна искра — и пошло бы по цепочке. Десятки семей остались бы без крова. Дети, старики, все эти люди, которые сейчас переводили дух вокруг нас.

Белозёров это понимал? — мелькнула мысль. — Или ему плевать?

Скорее второе. Для таких, как он, Слободка — грязь под ногами. Сгорит — и чёрт с ней.