Два её сына, чумазые и гордые, выпятили грудь колесом.

Лука протолкался вперёд.

— Я тоже остаюсь.

— Дед, ты четыре дня не спал…

— И что? Думаешь, я свою работу брошу и уйду? — Он фыркнул. — Хочу посмотреть, как мой дракон над готовым трактиром висеть будет. А то вдруг вы тут без меня всё испортите.

Угрюмый хмыкнул.

— Вот пень упрямый.

— Сам ты пень, Гришка.

Угрюмый подошёл, встал рядом.

— Армию собрал, — хмыкнул он.

— Армия — это громко. Бригаду.

— Успеешь?

— А куда деваться?

Я повернулся к «Веверину». К чёрным стенам, к оскаленной морде над входом.

Пусть приходят. И Белозёров, и Демид. Мы встретим их не на руинах.

Я первым шагнул к дверям, переступая через обгоревшие доски.

За спиной — топот десятков ног.

Работа началась.

Глава 3

Глава 3

Матвей и Тимка догнали меня у входа в «Веверин».

— Саш, мы с тобой, — Матвей шагнул вперёд. — Поможем разгребать.

Я оглядел их. Красные глаза, серые лица, движения заторможенные. Всю ночь таскали воду, сбивали пламя, потом вывеску вешали. Еле на ногах держались.

— В «Гуся» идите, — сказал я. — Кирилл один не вытянет обеденную смену.

— Да справится он…

— Не справится. Да и отдохнете немного перед сменой, — Я хлопнул Матвея по плечу. — Деньги нужны, а «Гусь» их приносит. Здесь я сам разберусь.

Тимка переглянулся с Матвеем. Оба хотели возразить, но понимали — я прав. «Гусь» кормит нас теперь и бросать его нельзя.

— Ладно, — Матвей кивнул нехотя. — Вечером вернёмся, поможем.

— Вечером видно будет. Идите, — я не стал им говорить, что вечером нужно отдохнуть всем. После такого необходимо восстановиться.

Они ушли, хрустя снегом под ногами. Я смотрел им вслед, пока не скрылись за поворотом.

Потом повернулся к «Веверину».

Первым делом — проверить печи. Прохор божился, что кладка выдержала, но глаза мне даны, чтобы самому смотреть. Протоплю, проверю тягу, посмотрю, нет ли трещин.

А раз топить — зачем вхолостую? На площади три десятка голодных людей, которые всю ночь пожар тушили. Надо их накормить.

Но сначала — домой. За тестом, которое я поставил накануне и кое-чем ещё.

До дома было десять минут быстрым шагом.

Я толкнул дверь, вошёл в сени. Пахло хлебом и моим тестом, которое поставил накануне и почти забыл в суматохе. Я ведь хотел печь проверять, а тут вот что вышло.

Варя вскочила от печи, уронив шитьё на пол.

— Господи, Сашка! — она подлетела, схватила меня за плечи, развернула к свету. — Волосы! У тебя волосы обгорели! А это что⁈

Она схватила мою левую руку, задрала рукав, глядя на волдырь от ожога.

— Царапина, — попробовал я.

— Царапина⁈ — Варя отвесила мне подзатыльник. Несильно, но обидно. — Сядь!

— Варь, некогда…

— Сядь, я сказала!

Я сел. Спорить с ней в таком состоянии — себе дороже.

Варя метнулась к полке, загремела горшками. Вернулась с плошкой гусиного жира и чистой тряпицей.

— Руку давай.

— Да не надо…

— Руку!

Я протянул руку. Варя зачерпнула жир, начала осторожно мазать ожог. Пальцы у неё дрожали.

— Я тут всю ночь с ума схожу, — бормотала она, не поднимая глаз. — Дети в окно пялятся, зарево на полнеба, а потом прибегает соседский Митька, орёт: «Повар на леса полез, балку рубит!» Я чуть не померла на месте.

— Не помирай. Кто детей кормить будет?

— Шутки у него. — Варя шмыгнула носом, обмотала руку тряпицей. — Вот так. Завтра перевяжу заново.

Она отвернулась, убирая плошку. Плечи всё ещё дрожали.

— Не сгорел же, — сказал я мягче. — Живой, целый. Почти.

— Почти он. — Варя вытерла лицо рукавом, повернулась ко мне. Глаза красные, под ними тени. Явно не спала. — Что там? Сильно погорело?

— Леса сгорели. Стены закоптились, но дом стоит. И вывеску Лука привёз. Повесили уже.

— Вывеску? — Варя моргнула. — Это ту, с драконом?

— Её. Красивая, зараза. Сама увидишь.

Я встал, прошёл в угол, где стояла кадка под чистой тряпицей. Приподнял край, заглянул — и улыбнулся.

Тесто поднялось идеально. Пышное, воздушное, с мелкими пузырьками. Медленная расстойка сделала своё дело.

— Помоги донести.

— Куда?

— В «Веверин». Там народу — три десятка, все голодные. Всю ночь воду таскали, теперь падают с ног.

Варя кивнула. Пока она заворачивала кадку в тряпки, я полез в свой сундук.

На дне, под мешочками с перцем, лежал свёрток из промасленной ткани. В свертке лежала Огненная душица.

Я набрал её ещё в те времена, когда жил в крепости и бродил по окрестным лесам. Эта травка росла на солнечном склоне, между камней. Листья у не были мелкие, жёсткие, с красноватым отливом. На вкус — как обычный чабрец, только с горчинкой.

А вот если бросить в горячее масло…

Я усмехнулся. Первый раз добавил щепотку в жаркое — и полночи не спал. Сердце колотилось, голова работала как часы. Потом разобрался: жар и масло превращают эту траву в стимулятор. Снимает усталость, возвращает силы.

То, что нужно.

— Сыр возьми, — сказал я. — Рассольный, в погребе. Весь, что есть.

Варя глянула на меня, хотела спросить — но передумала. Спустилась, вернулась с двумя головками.

Я собрал остальное: чеснок, масло, шмат копчёного бекона. Взвалил кадку на плечо.

— Дети проснутся — пусть дома сидят.

— Уже наказала старшим, — ответила Варя. Подхватила свёртки, толкнула дверь плечом.

На улице солнце било в глаза. Воздух пах дымом.

— Что готовить-то будешь? — не выдержала она, когда мы вышли со двора.

— Скоро увидишь, — я улыбнулся и подмигнул.

Пока меня не было, народ времени не терял.

Мусор с пола сгребли в угол, лужи вытерли тряпками, столы оттащили от стен и расставили по залу. Не идеально, но уже похоже на трактир, а не на пожарище.

Теперь люди сидели за этими столами и отдыхали. Бык уронил голову на скрещенные руки и похрапывал. Волк сидел рядом, привалившись к его плечу, и смотрел в одну точку пустым взглядом. Угрюмый устроился во главе дальнего стола, подпирая кулаком щёку, и веки его то и дело съезжали вниз.

Мужики с соседних улиц сидели кучками, кто-то негромко переговаривался, но большинство молчало. Сил на разговоры не осталось.

Лука примостился на лавке у самой печи. Глаза у старика слипались, он то и дело вздрагивал, но упрямо таращился по сторонам, не желая пропустить ничего интересного.

— Дед, шёл бы домой, — буркнул Угрюмый, не открывая глаз. — Сдохнешь тут.

— Сам сдохни. Я свою вывеску повесил, имею право посмотреть, чем кормить будут.

— Помрёшь — на твоей вывеске и похороним.

— Типун тебе на язык, Гришка.

Я поставил кадку с тестом на разделочный стол, скинул тулуп. Варя выложила рядом свёртки с сыром, бекон в промасленной тряпице, горшок с вялеными томатами.

— Прохор! Как печь?

Печник поднялся из-за стола, кряхтя и охая, доковылял до топки, сунул внутрь руку.

— Можно разжигать.

— Разжигай и дров не жалей, мне жар нужен сильный.

Он кивнул и принялся возиться с растопкой. Сухие щепки занялись сразу, затрещали, выбрасывая искры.

— Кипяток нужен, — сказал я Варе. — Много. И сковороду большую найди.

Она молча взяла котелок и пошла к бочке с водой. Двигалась медленно, как во сне. Тоже еле на ногах держалась.

Ничего. Скоро всем полегчает.

Пока вода грелась, я занялся томатами. Высыпал сморщенные, тёмно-красные, пахнущие солнцем и пылью ягоды в глубокую миску. Залил кипятком, накрыл крышкой.

— Это чего? — Лука вытянул шею.

— Томаты.