— Не дотащим, — говорит он. Он вдруг осознает, что ветер стих. Хуже, кажется, уже некуда, но внезапный штиль будит дурные воспоминания. Юрка вскидывает голову, и его ноздри раздуваются, как у встревоженного зверя.
— Это ёкай, — говорит он холодным, чужим голосом. — Ёкай нас достал.
— Опять двадцать пять за рыбу деньги, — рычит Нигдеев. — Лучше время не нашел, чтоб свихнуться… Помоги поднять.
— Говорю тебе… — Юрка неохотно склоняется над пацаном, и тот вдруг
— Да что ж это такое, Санек! — взвизгивает он.
Нигдеев смаргивает. Пацан как будто начинает вибрировать; его контуры размываются, плоть становится полупрозрачной, как кварцитовая галька, а потом сгущается вновь.
— Туман, — говорит он. — Погоди ты, не ори. Преломление…
Собрав волю в кулак, он наклоняется над мальчишкой, заранее морщась от того, что придется влезть руками в натекшую кровь, но пацан снова начинает расплываться. Нигдеев трет глаза. Пацан дрожит, как горячий воздух над асфальтом.
— Что ж это такое, Санек! — тоненько вскрикивает Юрка. — Что ж это такое…
— А ну заткнулся! — рявкает Нигдеев. Надо как-то помочь. Надо что-то сделать, перебинтовать, что ли, — но он не может заставить себя прикоснуться к этому существу. Никто не знает, что мы сюда пошли, думает он, и его скручивает от отвращения к себе.
— Что ж это такое…
Пацан заводит глаза и дергает ногами. Его уже не спасти.
— Валим отсюда! — говорит Нигдеев и, ссутулившись, устремляется прочь, чувствуя спиной, как
— Что ж это такое, Санек… — причитает Юрка, ковыляя следом.
Надо выпить, думает Нигдеев. Напиться надо… Они почти бегом поднимаются на сопку. Отсюда видны неопрятно разбросанные по глине серые кубики города. Нигдеев с нежностью думает о двух бутылках, с давних пор припрятанных в гараже. До них уже рукой подать.
Юрка перестает скулить и произносит с кошмарным спокойствием: