— На всем, — многозначительно ответил тот.

— Но зачем обязательно было оживлять девушку? Вы всех, что ли, оживляете?

— Вижу, что научный интерес не даст успокоиться, пока хоть какой-то ответ не будет получен, так? — хмыкнул Аскольд Иваныч.

— Именно так, — подтвердила я, выдержав его пронизывающий взгляд.

— Во всех мирах Максимилиан Лейхтенбергский скончался молодым, так и не завершив свои исследования в гальванических опытах. В вашем мире, кстати, прожил чуть дольше — до тридцати пяти.

— Да, припоминаю…

Поскольку биография прежнего владельца усадьбы всегда была перед глазами — на стенде у входа в лабораторию — я хорошо помнила основные моменты.

Герцог, будучи внуком самой императрицы Жозефины, получил прекрасное образование и занимался всем и сразу — наукой, искусством, благотворительностью. А после женитьбы на дочери Николая I стал главноуправляющим корпуса горных инженеров. Это и стало началом конца. Посещение шахт, сырость и грибок при отсутствии антибиотиков подорвали здоровье царского зятя.

— Насколько помню, в нашей истории после поездки на Урал герцог слег с пневмонией, — сказала я. — И болезнь регулярно то отступала, то обострялась несколько лет, а затем все-таки доконала его.

— Его доконала смерть дочери, — приглушенно ответил Аскольд Иваныч. — Во всех ответвлениях, что я наблюдал, смерть его первенца, малышки Александры, стала фатальной вехой. Его жизнь теперь в ваших руках.

— Значит, пока жива княжна Александра, будет жить и герцог, — резюмировала я. — Только вот в чем вопрос: вам-то это зачем?

И стало похоже, что своим вопросом я попала в точку.

Взгляд собеседника стал тяжелым.

— Милосердие к ближнему вам не знакомо, как я понимаю? — с язвительной ухмылкой заметил он.

— Помилуйте, я же сотрудник БиНИИ, — усмехнулась я. — Мы рыцари науки, без страха и упрека, вооруженные здоровым скептицизмом и бодрым цинизмом. Очевидно, вы имеете свою выгоду от того, что герцог живет и продолжает… кстати, что именно в его деятельности так важно?

Напряжение между нами стало таким, что впору воздух ножом резать.

— Не заставляйте меня жалеть о том, что выбрал именно вас, — угрожающе начал он.

И тут дверь снова распахнулась.

Вбежал мужчина с роскошными усами, в одежде, напоминающей костюм для верховой езды. В довершение образа только стека в руке не хватало.

Сорвав перчатки, он бросился ко мне:

— Шурочка, ты жива! Как же я испугался… — обнял и поцеловал, щекоча усами. — Малышка, ты опять начала проводить опыт без меня! Что за нетерпеливость?!

Покосившись на Аскольда, я увидела, что он делает неопределенный жест рукой — мол, подыграй папеньке.

— Ах, мне было так любопытно… — и сделала виноватый вид.

— Виринея уже послала за доктором для тебя, но похоже, что он понадобится ей, — весело продолжил папенька. — А Машенька сидит при ней и причитает, что тетка раньше сроку из-за тебя сляжет.

— Но… мы ведь продолжим опыты? — мне и самой было интересно, чем занято семейство Лейхтенбергских-Романовских, к тому же красноречивый взгляд Аскольда заставлял вести разговор в нужное русло.

— Только не сейчас. Неужели забыла, какой сегодня день?! — покачал головой папенька, затем его внимание обратилось к дымящемуся коробу на столе. — Аскольд Иваныч, голубчик, вы там все отключили?

— Все отличнейшим образом сделал, пока княжна отдыхали, — отчитался тот, вытянувшись по струнке.

— Вот и хорошо, — кивнул Лейхтенбергский и посерьезнел, сразу напомнив свой портрет кисти Брюллова. — Шурочка, начинай готовиться. Скоро уже приедут.

И вышел вместе с Аскольдом, оставив меня в полной растерянности.

К чему я должна готовиться и что за такой особенный день сегодня?

Глава 4. Усадьба

Глава 4. Усадьба

«Итак, я теперь — дочь герцога Лейхтенбергского, но что делать с этой информацией?!» — произошедшее кое-как начало укладываться в голове, однако растерянность не отступала.

Сейчас приедет кто-то особенный, и нужно что-то говорить, как-то вести себя, а я совершенно не понимаю, чего от меня ждут. Как назло, Аскольд ушел, так и не объяснив, что сегодня ожидается.

Что же, единственный способ понять — это как следует осмотреть место, куда я попала. Насколько уже было понятно, я находилась все в том же флигеле, где в моем мире была лаборатория микробиологии. Видимо, здесь его постигла та же участь — стать местом для экспериментов.

Обстановка в лаборатории была интереснейшая — старинная мебель, в том числе мягкий диван, а вдоль стен стеллажи с разнообразнейшими вещицами научного и околонаучного характера.

Что-то из них было вполне знакомо — вроде микроскопа и заспиртованных амфибий в стеклянных банках. Некоторые вычурные образцы лабораторной посуды заставили с интересом присмотреться к ним.

А несколько приборов на высоком стеллаже выглядели настолько непривычно, что я даже не стала тратить время на то, чтобы понять их назначение. Гальванические опыты были особой страстью герцога в нашем мире. Как видно, здесь он тоже немало времени уделял науке.

Обойдя лабораторию, я вышла на улицу. Свежий ветер, пропитанный ароматами позднего лета, тотчас встряхнул кружева моего платья. Запрокинув голову, я глубоко вдохнула и обвела взглядом парк.

Как же чудесно выглядела усадьба! В моем мире она давно пришла в упадок. Протоки забились, пруды заросли ряской. Сорные породы вроде ольхи и осины вытеснили многое из посаженного при Лейхтенбергских.

А здесь парк просто блистал великолепием. Ухоженные деревья, аккуратно подстриженные боскеты из кустарников, изысканные цветочные бордюры вдоль тщательно отсыпанных гравием дорожек — все носило следы заботы и какой-то особой, непередаваемой любви, с которой только могут относиться хозяева к своему парку.

Пройдя через открытое дефиле, я оказалась под сенью лип и ясеней, а дальше начинался спуск к ручью. Кованые перила ограждали лесенку, бегущую к небольшой запруде, через которую перекатывались звонкие струйки ручья.

Все было до странного знакомым, но таким вычищенным, ухоженным и светлым, что казалось — весь мир, в который я попала, просто обязан тоже быть таким же. Неужели это все не зря? А вдруг это моя судьба?

Я всегда любила этот парк, в моем мире похожий на пригородный лесок, и мечтала его однажды расчистить и привести в порядок. Только силами нескольких научных сотрудников-энтузиастов, конечно, не особенно получалось претворять мечты в жизнь.

А теперь — будто в мечту заглянула. И даже испуг и не отпускавшие меня подозрения начали таять при виде всей этой красоты.

Дворец Лейхтенбергского с примыкающими перголами, увитыми девичьим виноградом, так и приглашал подняться по ступеням и войти.

«Что же, посмотрим, как тут все изменилось», — подумала я, чувствуя, как снова нарастает волнение.

Прошла по ровной гравийной дорожке, придерживая подол платья, так и норовившего черпануть камушков. Да уж, следует как можно быстрее научиться ходить изящно, не спотыкаясь во всех этих воланах… Поднялась на зеленую террасу. Лучше, пожалуй, она никогда не выглядела — газон идеально выкошен, никакого мусора.

Мне всегда нравилась усадьба, я и работать-то пошла в эту лабораторию, чтобы иметь возможность каждый день любоваться красотой старинного парка. А теперь попала в наилучший вариант этой красоты.

Обойдя пристройку сбоку, остановилась как вкопанная, увидев, что на самом деле перголы увиты не девичьим виноградом, как в нашем мире, а настоящим — с уже налившимися гроздьями!

Протянула руку, чтобы сорвать ягоду, но тут ко мне бросилась миловидная темноволосая девушка:

— Шурочка, тебе лучше? — она радостно обняла меня и рассмеялась. — Устроить такое в день помолвки могла только ты!

Натянуто улыбнувшись в ответ, я начала лихорадочно соображать: речь, видимо, о моей помолвке. Вот что значат слова папеньки о том, что сегодня особенный день.

Отлично, у меня еще и помолвка! Умереть, воскреснуть в чужом теле и сразу оказаться невестой — ну и денек выдался! Осталось как-нибудь невзначай узнать, за кого тут собрались выдавать княжну…

Глава 5. Неизбежная реальность

Глава 5. Неизбежная реальность

— А Виринея там изображает умирающую, просила принести ее нюхательные соли, теперь лежит и стонет, что ты ее довела опытами, — весело продолжила девушка.

— Ну, может, ей так больше нравится, — улыбнулась я в ответ, быстро пытаясь сообразить, кто это.

Наверное, та самая Машенька, которую посылали за герцогом. Мария, значит… Сестра Александры? Точно она! И даже фамильное сходство с отцом проступает в строгих, очень французских чертах. Подумать только, я разговариваю с правнучкой Жозефины!

А Маша повернулась к винограду, погладила покрытые восковым налетом ягоды:

— Смотри, почти поспел! Нужно сказать Глашке, чтобы к столу выбрала самую красивую гроздь… Ты что-то задумчивая. О свадьбе уже мечтаешь?

— Да кто ж о ней не мечтает, — уклончиво ответила я.

На самом деле уж о чем-чем, а о свадьбе я не мечтала вообще. Жизнь моя была подчинена науке до той степени, что на всяческие мечты не оставалось времени и сил.

К тридцати двум годам я поняла, что меня — в общем и целом — устраивает то, как все сложилось. Научная карьера складывалась не то чтобы головокружительно, но довольно успешно — высокий индекс цитирования моих статей неизменно подтверждал это. Понемногу выстроился распорядок, нарушать который не особенно хотелось — работа, прогулка по усадьбе, иногда отдых с друзьями или в одиночестве.