И в Петергоф отправили. Этого Глеб не помнил. А вот тихую лечебницу, пребывавшую под патронажем Ее императорского Величества, так вполне. Дни, похожие друг на друга. Сны, в которых он падает во тьму. Вздох чудовища, в этой тьме таящегося.

Крики егерей.

– Я могу помочь… – этот голос вновь шелестел, пробираясь сквозь ноты музыки, от которой у Глеба болела голова. И, кажется, кровь пошла носом.

В том числе носом.

Мха запихнуть, что ли? Нет… это ж потом найдут, смерть, безусловно, героическая, но мох в носу с героизмом как-то слабо увязывался. И Глеб он нее отмахнулся.

– Ты же знаешь, что могу… позволь… и я затяну раны… я сделаю тебя сильным… таким сильным…

– Иди ты…

– Пойду, а ты останешься. И возможно, выживешь… но не станешь прежним. Ты уже утратил кусок души…

…в том проклятом кургане, где Глебу не хватило сил справиться с пробоем.

И тьмы.

И…

– …ты помнишь, как звали паренька? Того, который остался с тобой? Он прикрывал тебя, надеялся, до последнего надеялся, что ты выберешься, а с тобой и он. Ты еще с ним порой в карты перекидывался. Проигрывал. Может, поэтому ты его убил?

Тварь, чувствуя, что осталось ей немного, говорила.

Она частила, спеша использовать слова, раз уж не осталось иного.

– А твоя жена, она знает, что ты представляешь?

– Да, – ответила Анна, протягивая еще клок мха.

– Нет… ты ведь никому не рассказал правды… ни ему… он тебя орденом наградил… высочайшая честь… – тварь хихикнула. – А если бы знал? Что ты не сам… что ты этого мальчишку и в жертву… знаешь, они ведь умеют приносить жертвы быстро… быстро и больно. Ему ведь было больно?

Было.

И он действительно жался к Глебу.

Спина к спине. И тьма, которая клубится вокруг, лишь острее заставляет чувствовать единственное живое существо на версты вокруг.