– Его нельзя оставлять здесь, – Рут встает. – Преподобный Элайджа, у вас есть повозка? Лошадь?
Она пытается скрыть от чужих взглядов свое состояние. Так прячут деньги от спутников, вызывающих подозрение. Получается или нет, не ей судить. Еще труднее избавиться от навязчивой мелодии, всплывшей из темных глубин памяти. «Танец веселого лодочника» в обработке для губной гармоники. Пастор никогда не исполнял эту песню, да еще так фальшиво. Во всяком случае, он никогда этого не делал в присутствии Рут.
«Танец, танец лодочника! Танцуем всю ночь до рассвета! Лодочник танцует, лодочник поет, Лодочник делает все, что угодно…»– Этого человека, живого или мертвого, надо доставить к шерифу. Сделать заявление…
– Шериф? Это к Дрекстону, что ли?!
Элайджа истерически хохочет:
– Шериф пьет больше моего. Мы его не добудимся, мисс. Шериф – пустое место, и даже на этом месте он долго не просидит. К тому же он ночует у вдовы Махони. Привезти труп к ней – стопроцентная гарантия, что вдова поднимет на ноги весь город.
Священник назвал еще живого человека трупом? В присутствии умирающего?! Упрек застывает в горле мисс Шиммер. Если Элайджа сгоряча и позволил себе лишнего, то все упреки мира опоздали. Красавчик Дэйв все еще человек, но вне сомнений, он больше не живой.
Пастор берется за гармонику:
«Я есмь воскресение и жизнь, – звучит благая весть, – и всякий, живущий и верующий в Меня, не умрет вовек…»
А Рут слышит: