— Спите спокойно, Элинора, — сказал он тихо. — Ваши окорока в безопасности. Отныне.

И прежде чем я нашлась что ответить, он растворился в ночи так же бесшумно, как и появился.

Я заперла дверь, прислонилась к ней и закрыла глаза. Запах ночного воздуха, холодного камня и едва уловимый шлейф дыма и специй, который он оставил после себя, витал вокруг. На щеке, где его губы почти коснулись кожи, когда он шептал «тише», все еще горело.

Охота, игра, партнерство… Все это было еще там. Но в эту ночь, в темноте двора, между нами промелькнуло нечто другое. Простое человеческое понимание. И, возможно, начало чего-то, что не имело имени, но от чего сердце билось чаще не только от страха.

Последующие дни после ночной засады шли своим чередом, но внутри меня все перевернулось. Как будто кто-то встряхнул снежный шар, и теперь все осколки моего мира плавали в беспорядке.

Все прошло по плану Каэлена. Утром Сора с искренними слезами «обнаружила» пропажу. Мы с Финном устроили небольшой спектакль — я изобразила гнев и бессилие, Финн мрачно предлагал «пойти и разобраться», а я «благоразумно» решала сообщить стражникам.

Вечером стражники действительно пришли, но не для того, чтобы брать показания. Они принесли извинения и коробку с компенсацией — вдвое больше украденного, плюс штрафные деньги от трактирщика с Крайней улицы, которого поймали с поличным благодаря «анонимному доносу». Его репутация была уничтожена. Дело закрыто.

Я должна была чувствовать триумф. Но я чувствовала только смутную, нарастающую тревогу.

Потому что я не могла перестать думать о нем. Не о лорде Каэлене, хитром игроке и опасном покровителе. А о том человеке, который стоял в темноте, прижимая меня к стене, чье дыхание было теплым у моего уха, чье молчаливое присутствие в ту ночь было не угрозой, а… защитой. Я вспоминала тень улыбки на его обычно непроницаемом лице, когда я рассмеялась от абсурдности ситуации. Я ловила себя на том, что жду нашего пятничного ужина не с привычным нервным ожиданием игры, а с каким-то глупым, щемящим предвкушением.

И это пугало меня до дрожи.

Марк. Его имя, давно похороненное в глубине памяти, всплыло теперь с новой, пронзительной болью. Я доверилась ему. Полностью. Доверила ему свой бизнес, свое сердце, свое будущее. А он отплатил мне лезвием ножа в спину. Предательство было не просто личным. Оно доказало, что я, Алиса, была полной дурой, не способной видеть правду за красивыми словами и обещаниями.

А теперь здесь был Каэлен. В сто раз опаснее, сложнее и непонятнее Марка. Существо другой расы, с мотивами, которые я до сих пор не могла до конца разгадать. Его «интерес» ко мне был интеллектуальным, почти коллекционерским. Он говорил об «охоте», о «загадке», о «ценном экспонате». Любые мои чувства к нему были бы не просто глупостью — они были бы самоубийством. Он был драконом. Я — человеком, да еще и попавшим в его мир из другого. Между нами лежала пропасть, куда более глубокая, чем между мной и Марком.

И все же…

Я ловила себя на том, что, составляя отчеты по специям, стараюсь сделать их не только точными, но и элегантными, с тонкими наблюдениями, которые, как я знала, оценит его острый ум. Что, выбирая платье для ужина), я думала о том, какой цвет мог бы заставить его золотые глаза вспыхнуть интереснее.

«Ты сходишь с ума, — твердила я себе, замешивая тесто для пирогов так яростно, что Сора смотрела на меня с испугом. — Он не человек. У него другие цели, другая продолжительность жизни, другие ценности. Ты для него — диковинка. И когда он разгадает твою тайну или просто наиграется, он утратит интерес. И что тогда? Снова оказаться брошенной? Но на этот раз не просто преданной, а… уничтоженной?»

Страх был рациональным. Здоровым. Он должен был быть моим щитом. Но щит этот трещал по швам каждый раз, когда я вспоминала, как он сказал: «Вы вышли сюда одна… Это достойно». В его голосе не было насмешки. Было признание. И это признание грело меня изнутри опаснее любого комплимента.

Пятничный ужин наступил с неотвратимостью судьбы. Я надела синее платье, достаточно скромное, чтобы не выглядеть старающейся, но достаточно красивое, чтобы… чтобы что? Я злилась на саму себя.

В «Логове» все было как обычно. Уютный кабинет, накрытый стол, он — безупречный, отстраненный, с той самой легкой, вечной улыбкой на губах. Мы говорили о делах. Об успехе операции с трактирщиком (он назвал это «санитарной чисткой периферии»). О новых поставках. О планах на сезон.

И все время, пока я говорила о ценах на муку и логистике, часть моего сознания была занята им. Я следила за движением его длинных пальцев, обхватывающих бокал. За тем, как складка у его губ углубляется, когда он над чем-то задумывается. За тем, как его глаза задерживаются на мне на секунду дольше, чем требуется для простой вежливости. Искала ли я в этом хоть каплю того, что чувствовала сама? Наверное. И ненавидела себя за эту слабость.

— Вы сегодня… рассеяны, мисс Лейн, — заметил он под конец ужина, откладывая вилку. — Или, может быть, озабочены? Остались ли нерешенные проблемы после той ночи?

«Озабочена тобой», — пронеслось у меня в голове с такой ясностью, что я испугалась, будто произнесла это вслух.

— Нет, все решено, спасибо, — поспешно сказала я. — Просто… много работы. Новые заказы.

— Работа, — повторил он, и в его голосе прозвучала легкая, едва уловимая нота чего-то… разочарования? Нет, показалось. — Да, конечно. Ваш «Золотой цыпленок» поглощает все ваше внимание. Это похвально.

Наступила пауза. И в этой паузе напряжение, обычно интеллектуальное, стало иным. Более плотным. Более личным.

— А как насчет вашей истории на эту неделю? — спросил он, нарушая тишину. — Я, признаться, жду их с нетерпением. Они всегда проливают… странный свет.

Мой разум, искавший спасения в привычном — в игре, в рассказах, — ухватился за эту соломинку. Я заранее приготовила рассказ о пасте. О сочетании простых ингредиентов, дающих безграничное разнообразие. Это была хорошая метафора. Безопасная.

Но что-то во мне взбунтовалось. Усталость от масок, от постоянной обороны. Острая, почти болезненная потребность нарушить эти правила, посмотреть, что будет. Может, чтобы убить в зародыше эти глупые чувства. Может, чтобы испытать его. А может, просто потому, что я устала бояться.

— Сегодня я хочу рассказать не о еде, — услышала я свой собственный голос, тихий, но твердый. — Я хочу рассказать о доверии.

Его глаза сузились. Игровая легкость исчезла из его позы. Он откинулся на спинку стула, сложив руки, его взгляд стал пристальным, как у хирурга.

— Доверии? — переспросил он. — Неожиданная тема.

— В моем… в том знании, что у меня осталось, — начала я, выбирая слова с осторожностью сапера, — есть история. О человеке, которому доверили все. Ключи от дома. Доступ к деньгам. Сердце. И этот человек использовал это доверие, чтобы все отнять. Даже жизнь. — Я не смотрела на него, я смотрела на пламя свечи. — После этого вера в то, что можно кому-то довериться, становится… сломанной. Как кость, которая срослась неправильно. Она работает, но ноет при каждой перемене погоды. И главный вопрос — стоит ли пытаться ломать ее снова, чтобы сложить правильно? Или смириться с хромотой и просто не нагружать ее больше никогда?

Я рискнула. Я выложила перед ним не абстракцию, а кусок своей собственной, настоящей боли. Правда, обернутую в аллегорию, но суть была ясна.

Долгая тишина. Так долгая, что я уже начала сожалеть о своей откровенности.

— Страх, — наконец произнес он, и его голос был низким, почти бархатным, — это самый базовый инстинкт. И самый мудрый советчик. Но он же — и самый большой ограничитель. Драконы… мы не склонны доверять. Мы берем. Мы охраняем. Мы изучаем. Доверие предполагает уязвимость. А уязвимость — это слабость.

Сердце упало. Вот он, ответ. Холодный, рациональный, драконий. То, что я и ожидала услышать. И то, чего боялась.

— Но, — он сделал паузу, и его взгляд стал таким пронзительным, что мне захотелось отвести глаза, но я не смогла. — Но есть и другая слабость. Слабость от вечного одиночества. От понимания, что все вокруг видят в тебе только силу, угрозу или инструмент. Никто не видит… просто существо по другую сторону стола. Ваша метафора со сломанной костью… она интересна. Потому что иногда, чтобы кость срослась правильно, нужна не просто осторожность. Нужна внешняя опора. Шина. Даже если она временно ограничивает движение.

Он поднялся из-за стола и подошел к окну, глядя в ночной город.

— Я не могу дать вам доверие, Элинора. Это не то, что можно дать. И я не прошу его от вас. Но я могу предложить… проверку. Не на словах. На деле. Как в ту ночь во дворе. Вы проверили мои намерения. Я — вашу реакцию. Это не доверие. Это… поле битвы, на котором можно постепенно, очень осторожно, разминировать территорию. Или понять, что это невозможно, и отступить, сохранив и кость, и рассудок.

Он обернулся, и в его глазах горел тот самый огонь, но теперь он не обжигал. Он освещал.

— Вы боитесь. Это правильно. Я тоже. Не за себя. Но за… ход игры. За возможность все испортить слишком резким движением. Так что, пожалуй, давайте не будем ломать кости. Давайте просто продолжим осторожно на них опираться. И посмотрим, выдержат ли они.