Разум Элрика разрывался на части. Часть его хотела пуститься наутек, спрятаться, но никак не могла влиять на ту силу, которая тащила его навстречу этому ужасу. Его меч колол и рубил аморфную массу, но с таким же успехом можно было сражаться с водой — наделенной разумом, пульсирующей водой. Однако Буревестник производил некоторый эффект. Вурдалак содрогался, словно от невыносимой боли. Элрик почувствовал, как что-то поднимает его в воздух, и в этот момент зрение отказало ему. Он не видел ничего и ничего не мог сделать, кроме как рубить и колоть мечом ту тварь, которая держала его.

Он рубил мечом вслепую, и пот ручьями струился по его телу.

Боль, которая даже не была похожа на физическую,— более глубокая, ужасающая боль наполняла все существо Элрика, а он, крича в агонии, непрерывно бил по податливой плоти, сжимавшей его и медленно подносившей к разверстой своей пасти. Элрик выкручивался, сопротивлялся, пытаясь вырваться из отвратительной хватки этой твари, которая держала его мощными лапами, держала чуть ли не похотливо, подтаскивая к себе все ближе и ближе, как грубоватый любовник — слабую девушку. Даже могучая сила, свойственная рунному мечу, не могла одолеть эту тварь, хотя ее хватка и стала немного слабее. Однако она продолжала тащить Элрика к своей щелкающей зубами, слюнявой пасти.

Элрик снова принялся выкрикивать имена, а Буревестник танцевал и пел свою злобную песню в его правой руке. Элрик изо всех сил пытался освободиться, он молился богам, умолял их, давал обеты, но по-прежнему дюйм за дюймом приближался к ухмыляющейся пасти.

В мрачном отчаянии он продолжал сражаться, вновь и вновь взывая к Ариоху. И вдруг к его разуму прикоснулся чей-то другой — ироничный, всемогущий, злобный,— и Элрик понял, что Ариох наконец-то отозвался. Туманный великан внезапно ослабел — поначалу это было едва заметно. Элрик воспользовался этим преимуществом, и сознание того, что вурдалак теряет свою мощь, придало альбиносу новые силы. Он вслепую бил и бил мечом, а мучительная боль пронизывала все клеточки его тела.

И вдруг он почувствовал, что падает.

Казалось, падение продолжается несколько часов — он летел медленно, невесомо и наконец приземлился на поверхность, которая просела под ним. Он начал тонуть.

Откуда-то издалека раздался далекий голос, зовущий его, и голос этот находился вне времени и пространства. Он не хотел слышать этот голос, Элрика устраивало то место, куда он попал,— холодная, приятная материя неторопливо затягивала его в себя. Потом каким-то шестым чувством он понял, что это голос Шаариллы, что она зовет его, и он заставил себя разобрать слова.