Еще не хватало, чтоб он надо мной издевался!

— Полагаю, в лагере у меня будет достойная компания, — сухо заметил я.

И вот, прежде чем я успел позавтракать, меня арестовали, надели наручники и запихнули в полицейский фургон, где лавки были такие жесткие, что с них подлетаешь к потолку на любом ухабе. И фургон в сопровождении «мерседесов» направился в Бек.

Никаких криков. Никаких угроз. Никакой брани и никакого рукоприкладства. Все прошло на удивление быстро и гладко. Только что я был полновластным хозяином собственной судьбы — а в следующий миг стал заключенным, лишенным свободы души и тела. Обращались со мной соответственно изменившемуся положению: когда фургон остановился, мне куда менее вежливо, чем раньше, велели выходить. Я очутился на каком-то дворе. Старый замок, превращенный в тюрьму? Стены в жутком состоянии — камни расшатаны, того и гляди вывалятся, брусчатка под ногами зияет дырами… Похоже, замок несколько лет простоял в запустении. Зато поверх стен колючая проволока, а по углам — две наспех сколоченные деревянные вышки с пулеметами. Мои ноги вдруг стали ватными, и меня понесли-поволокли внутрь — сквозь арку. Миновали вереницу грязных и склизких туннелей и оказались на просторной площадке, усеянной бараками; такие во время войны строили для беженцев. Я сообразил, что меня и вправду привезли в ближайший к Беку концентрационный лагерь; как он называется, спросить было не у кого. Прошли через площадку, вновь ступили под своды главного здания. Меня поставили перед кем-то вроде гостиничного портье. Он записал мое имя в толстый гроссбух, явно испытывая при этом определенную неловкость. В конце концов, у его стола стоял немецкий боевой офицер в мундире и с наградами; и этот офицер уж никак не мог быть политическим агитатором или иностранным шпионом. Я нарочно надел все регалии: для меня — надеюсь, что и для других — они лишний раз подчеркивали абсурдность всего, что творилось в Германии.

Выяснилось, что меня обвиняют в деятельности, угрожающей безопасности государства, и доставили в «место предварительного заключения». Иных обвинений мне не предъявили, возможности оспорить услышанное не предоставили. Да я и не собирался, поскольку в этом не было ни малейшего проку.

Все участники спектакля прекрасно знали, что играют отведенные им роли, что на деле нацисты презирают закон и попирают его, как надругались над догматами и святынями христианской религии.

Мне разрешили остаться в мундире, но потребовали снять ремень и портупею, после чего повели в глубь здания. Камера оказалась совсем крохотной, не больше монашеской кельи. Перед тем как захлопнуть дверь, мой провожатый сообщил, что тут я пробуду, пока меня не вызовут на допрос.