— Давай. Я страхую, — не менее уверенно ответил Сергей. Он тоже не боялся Тоуча. Ну чёрный, ну жутковатый, ну и хрен с ним — не таких разделывали... И это была не глупая заносчивость, основанная исключительно на самолюбовании и бахвальстве — нет. Это была именно вера в себя с полным, без пафосных иллюзий, пониманием собственных сил и возможностей, крепко замешанная на профессиональной злости и лёгком кураже.

Пока Швец с Ивановым переговаривались — обезьяноподобный болван смог их снова озадачить. Он попросту, без затей, уставился на свои ноги, очень по-человечески передёрнул плечами и, неожиданно, против всех законов физики, по нему мелкими змейками, с хлюпаньем, снизу-вверх поползла дорожная грязь, споро заполняя собой места пулевых попаданий. Как в дешёвом комиксе про супергероев и суперзлодеев.

У инспекторов от обалдения округлились глаза — беглец, прямо на глазах, восстанавливал своё тело при помощи подручных средств, почти как жидкий терминатор Роберт Патрик из второй части бессмертной франшизы.

...Выражение «Из дерьма и палок» заиграло в головах напарников новыми красками...

Иванов, не особо заботясь о подборе слов и междометий, от такого зрелища смог лишь в сердцах выматериться; Швец, растворяясь в воздухе, одобрительно кивнул, отдавая должное весьма виртуозным, сложнопостроенным выражениям друга; а голем широко, будто играл в дворовом футболе за вратаря, расставил руки в стороны и немного склонил свою голову вбок, словно ожидал, чем его ещё смогут удивить: «Мол, посмотрел я на эти ваши револьверы с пульками — фуфло. Давайте чего поинтереснее». При этом очертания глаз и рта на его лице стали напоминать смайлик «Счастлив».

«Вот, значит, как кровь оборотня работает... Ему теперь хоть ноги руби — сразу новые сделает, — невольно подумалось Сергею. — Талантливо, не отнять».

Между тем напарник окончательно исчез. Как он собирался подобраться к Тоучу — оставшийся в видимом человеческому глазу оптическом спектре один на один с големом, парень не понимал. Ведь Антон сам говорил, что призраки друг друга даже в нематериальном виде вполне себе прекрасно видят. Но, с другой стороны, Швец ведь тоже не пальцем деланный и к тому же похвалялся, что и на такое неудобство имеется свой финт. А он, при всей своей любви к уговорам и лести, болтуном не был и в цацу-недотрогу больше играл от скуки, чем был таким на самом деле.

Иванов принялся про себя считать: «Один, два, три...». Для чего — и сам не знал. Наверное, просто хотелось хоть чем-то заполнить вязкое ожидание и собственную бездеятельность. А потом обругал сам себя за тупость. Нужно же Антону помочь, отвлечь этого обезьяна искусственного...