— Не выдадим, — кивнули путники.

Они снова тронулись и успели отъехать от лесорубов, как те вдруг окрикнули их.

— Обождите, люди добрые, — позвал первый.

— Что? — путники обернулись.

— Вы в Елени-то поаккуратней. У нас в Полянии нынче не безопасно не только для чародеев.

— А что такое? — троица сразу повернула обратно к мужикам.

— Так это… — второй лесоруб почесал в затылке. — То, что вы не поляне, сразу видать. А наш царь-то в конец озверел, велел отлавливать всех приезжих, всех!

— И давно велел?

— Так со вчерашнего дня. — ответил первый, и путники переглянулись. — Так что может вам лучше и обратно повернуть.

— Обратно не можем, нам вперед надо, — заговорил Радмир. — А еще какие новости в вашем государстве?

Лесорубы переглянулись, помолчали немного, а потом начали рассказывать.

— Совсем тошно стало. Пока чародеев отлавливали, да во всех грехах обвиняли, мы молчали. Уж сколько веков так. Все одно по чародеевым делам в Семиречье мотались. Волхв — почтенный человек, и к Великим Духам близкий. И обряд проведет, и подскажет, и предскажет. А все ж сильные хвори и раны лечить не может. В общем, жили— не тужили, и вдруг начало все с ног на голову переворачиваться. Сначала стали менять старых волхвов, говорили, что новые больше знают и умеют. Так-то ничего нового не заметили, а только вдруг меньше жертвенник стал заполняться для Великих Духов. И не люди меньше несли, а волхвы принимать отказывались. Праздники новые придумали, старые запрещать начали. Потом стали кричать нам в Храминах, де, придет скоро бог новый. И жизнь будет новая, и все иначе пойдет. Царь наш батюшка в народ выходить перестал, только все новые указы строчил, один другого краше. И подать увеличили, и оброки в два раза чаще собирать стали. Потом парней начали к службе царской призывать. Сначала всех забрали, кому двадцать пять годочков исполнилось, потом помладше забрали. А на днях и пятнадцатилетних сгребли. Бабы воют, без мужиков остаются. Матери в слезах в ноги князьям, да боярам кидаются, а те только чело хмурят, да отворачиваются. Спрашиваем, война что ли? А нам говорят, придет время все узнаете и не гневите бога нового. Всем воздаст, кто супротив пойдет. Мы-то свои семьи в охапку и к границе.

— А дерево зачем тогда срубили, коль сбегаете? — удивилась Белава.

— Так оно, вот в чем дело-то. — первый опять почесал в затылке. — Дерево это боярина нашего прадед сажал, он за него трясется. Семейное дерево.

— И что? — не поняла девушка.

— Что-что… Гад он, боярин этот. Злющий, да жадный. Вот пущай теперь бороденку свою жидкую подерет, поплачет, — хмыкнул второй, и путники рассмеялись.