— Кто это? — спросил Краснослав.

— Дружина царских чародеев, — ответил воин и лег на спину, наплевав на жесткую пыльную дорогу.

— Мне конец, — простонал самодержец и лег рядом с Радмиром.

Над ними склонилось несколько человек, осматривая и проверяя, целы ли они. Кто-то занялся Дымком, и тот даже фыркать не стал, безропотно принимая помощь.

Дом лесника встретил двух всадников поломанным забором, захламленной дорожкой и жутковатой тишиной. Дарей слез с коня и покачнулся, обессиленный переходом. Лихой поспешил ему на помощь, подставив чародею плечо. Тот благодарно кивнул и двинулся к избушке. Там тоже царила разруха. О том, что здесь некогда проживала хозяйственная и домовитая женщина, ничего не напоминало. Чародей вышел из избы и сел на порог.

— Что не так? — спросил Лихой.

— Похоже, Коснята уже заплатил за свое предательство, — ответил Дарей.

Недалеко раздался шорох, и мужчины взялись за рукояти мечей, замере в ожидании. Но оказалось, что это сам хозяин. Лесник остановился в начале дорожки, ведущей к дому, всмотрелся в незваных гостей и подошел к ним.

— Казнить пришел? — мрачно спросил лесник, и чародей поразился, как он постарел всего за несколько дней, прошедших с той ночи, которую провели в этой избушке трое путников.

Дарей вдруг почувствовал, как на его плечи опустилась неимоверная тяжесть, и он сник. Несколько дней, а будто вечность назад смеялась Белава, о чем-то сплетничая с Доляной, и Радмир смотрел счастливыми глазами на девушку, считая, что этого никто не замечает… Как же давно это было.

— Что случилось с твоим домом? Где Доляна? — спросил Дарей, у которого вдруг исчезли все гневные речи.

— Ушла она. Как только вернулся домой, не смог удержать от нее в тайне, что натворил. Я же только ради нее, — воскликнул Коснята, и его глаза наполнились слезами. — Мне ведь самому тошно было, но я ее хотел защитить. А когда рассказал, она побелела вся, молча собрала узелок и пошла прочь. Я за ней, объясняю, что и почему. А Долянушка моя обернулась, посмотрела на меня как на жабу мерзкую и сказала только: «Она ведь меня вылечила, у нас дети могли быть». Я замер, будто молнией ударило, а ласточка моя так и ушла, ни разу не обернувшись. Я молил вернуться, но я будто умер для нее… и для себя. А дом я сам разгромил, боль душила. И сейчас душит. Так что, коль казнить хочешь, то я сам голову под меч подставлю. Все одно уже не живу.

Дарей встал, опираясь на дверной косяк, взглянул на хмурого лесника и пошел прочь. Потом обернулся к Косняте.

— Ты себя лучше любого палача казнишь. Я лежачих не добиваю.