— У каждого свой путь…

Информативно, нечего сказать. Но он ушел, а на следующий день появилась матушка… совпадение? Сомневаюсь. Я поерзала, устраиваясь поудобней.

И глаза закрыла.

Приоткрыла, ощутив над собой движение воздуха. Пусть мой незримый страж, к присутствию которого домашние отнеслись вполне спокойно и даже равнодушно, не слишком взволновался, но… голова у меня одна.

— Так будет правдоподобней, — исиго стряхнул с пальцев белесые нити, которые моментально исчезли, стоило им соприкоснуться с кожей.

Кажется, мне только что отомстили.

Ничего.

Переживу… и матушкин визит.

…позже мне рассказали, как это было. И про мальчика с колотушкой в руках. На голове его сидела красная шапочка, а на шапочке дрожало перо. Колотушка стучала в медную миску, и мальчик кричал:

— Дорогу благородной госпоже…

…если бы кто-то понял, что благородной крови в матушке нет, ей пришлось бы худо.

Крепкий мул. Лаковая открытая повозка на огромных колесах. В спицы их были вставлены полированные куски стекла, и солнце, отраженное от них, ложилось на мостовую разноцветным ковром.

Блестели натертые маслом борта.

Возлежало друг на друге три алых ковра, отличные лишь оттенками.

Мула вел слуга в черном платье, расшитом гербами, чтобы каждый видел: не просто так он катается, но везет свою госпожу. За повозкой спешило семеро служанок, одна другой моложе.

Кто-то нес веер на длинной ручке.

Кто-то — плетеную коробку со сладостями, или вот воду в тяжелом кувшине, чью неровную поверхность покрывали белесые капельки.

Госпожа восседала на коврах.

Над головой ее, защищая от солнца и птичьих взглядов, раскрылся зонт. И цветки зимней сливы, нарисованные на шелке, казались настоящими.

Почти.