— Стоило бы, — согласилась я.

— Мне сказали, что мои визиты не приносят тебе радости…

— Кто?

А вот это интересно. Вряд ли тьеринг прислушался бы к человеку постороннему. И значит… ничего не значит. Сам дурак.

Он морщит лоб.

Трет переносицу. Пытается понять, как вышло так, что он взял и поверил… а и вправду, как оно вышло? Его же спутник стоит, переминается с ноги на ногу и с меня глаз не сводит. Взгляд у него мрачный, недобрый. И я не могу отделаться от ощущения, что парню охота шею мне свернуть.

…если свернет, то… припрячут тело где-нибудь на бережку. А то и в воду кинут, благо, море здесь глубокое даже у побережья. И останусь я призраком неупокоенным.

Мечта, а не судьба.

— Идем, — наконец, тьеринг решается.

И щелкает пальцами.

И еще что-то делает, отчего фигуру его окружает белесое марево. Оно полупрозрачно, если бы сам не стоял напротив солнца, то я и не разглядела бы.

…в дом нас не повели, да и не больно-то хотелось. По сравнению с местными, этот выглядел уродливым, неуклюжим. Наверняка, надежным, но… почему-то мне казалось, что внутри, несмотря на трубы в крыше, дымно, а еще темно и душно. Воздуху там браться неоткуда. Я же привыкла к иному.

И там, и здесь…

Мы устроились в беседке. То есть, наверняка это сооружение, представлявшее собой настил, из которого поднимались восемь неошкуренных столбов, поддерживавших крышу, предназначалось совсем для иных целей. Но и беседкой было неплохой. Внутрь затянули несколько чурбаков, на которые накинули дерюги. Сбили из грубых досок стол. А вместо скатерти накрыли его отрезом алого шелка.

Шину лишь глаза закатила.

Совершеннейшее расточительство.

— Присаживайся, — велел тьеринг, и белоголовый его спутник заурчал. Интересно, он разговаривать вообще способен?

Или не интересно?

Я опустилась на чурбак, который оказался довольно-таки устойчивым.

Руки на коленях сложила.