От собак бегать глупо.

Еще один крик, который на сей раз не затихает долго. Зов о помощи. И надо что-то делать, а я стою, не способная пошевелиться, зажимаю мокрую шею ладонью и стараюсь не впасть в истерику.

Получалось плохо.

Меня трясло.

И… и зверь, вернувшись под руку, заворчал.

Идти.

Да, верно. Надо идти… надо… шаг и еще… вот так. Уже недалеко. Я, кажется, вижу костры… только тьеринги могут тратить горячие камни попусту… надо окликнуть… позвать… но когда передо мной вырос светловолосый парень в чешуе и шлеме, я сделала то, что сделала бы нормальная женщина — упала в обморок. И пожалуй, это был наилучший выход.

…скрип.

Протяжный такой скрип. Ненавижу несмазанные двери.

Смешок.

Оборачиваюсь.

Стоит старуха, лицом страшна. Кожа темная, что дерево старое, морщинами, как древоточцами, изъедено. Рот-трещина, а в нем зуб кривой белеется. В глазу бельмо, что луна в ночном пруду сияет… волосы космы.

Руки-крюки.

В них посох резной, с головами звериными.

— Кто ты? — говорю, понимая, что вновь нахожусь вовне.

Старуха рот открывает, только ни звука не доносится. И понимает. И кривится недовольно. Раз, ударила она посохом о землю и обернулась красавицей редкостной.

Кожа бела.

Глаза, что небо грозовое… волос темен покрывалом шелковым лежит. И единственным украшением — веточка хинайской сливы.

— Так лучше? — спрашивает меня красавица, лукаво усмехаясь. А я… что я могу ответить? Что вижу посох тяжелый, поди-ка удержи подобный. И голов на нем не одна сотня, и не только звериных… хотя… тигр здесь и косуля, и хорек, и сова вон поглядывает.

…а фурисодэ свое белоснежное она с левым запахом надела. Поясом подвязала серебряным…