Он знал, куда ведет его Уилл.

Пытался обмануть себя, успокоить, отвлечь, но всякий раз, стоило Уиллу сменить направление, выбирая из нескольких непримечательных подворотен или закоулков, убеждался — ошибки или случайности нет. Маршрут был построен нерационально, неумело, неумно, но иллюзии относительно его конечной точки пропали у Лэйда задолго до того, как Уилл удовлетворенно вздохнув, наконец остановился.

— Прелестное местечко, как по-моему, — возвестил Уилл деланно бодрым тоном, вертя головой.

Лэйд был слишком утомлен прогулкой, чтобы отвечать ему в тон. Ему и без того казалось, что спектакль не в меру затянулся.

— Это местечко именуется Малым Берцовым проулком, — пробормотал он, вытирая пот со лба, — И чтобы оно показалось прелестным мне потребуется опрокинуть в себя по меньшей мере кварту хорошего бурбона. Сущая дыра даже по меркам Скрэпси.

Переулок, в который их привел Уилл, выглядел заброшенным, диким, вымершим, точно деревня, которую давно покинули обитатели. Сквозь щели мостовой густой щеткой перла зелено-ржавая сорная трава, по стенам домов змеились целые заросли одичавшего гибискуса, никогда не знавшего подпорок. Фасады домов в тех местах, где их не укрывала милосердная зелень, были похожи на изъеденные болезнью лики стариков из лепрозория, под слоем выгоревшей краски, трухи, ржавчины и пыли даже цвет их разобрать было непростой задачей.

Окна сплошь забиты, где досками, где жестяными листами и обрезками, и явно наспех, без старания. Не так забивают окна жильцы, силой обстоятельств вынужденные покинуть свои дома, но надеющиеся рано или поздно вернуться. Кое-где из стен выдавались куски водопроводных труб и пожарных лестниц, напоминающие истлевшие обломки стрел, торчащие из мертвых тел, а то, что некогда было палисадниками, заросло настолько, что представляло собой живописные джунгли, в которые Лэйд не рисковал бы углубиться без хорошего длинного паранга, вроде тех, которыми малазийцы прорубают себе просеки в чаще.

А еще здесь стояла тишина. Ни человеческих голосов, ни пьяного смеха, ни грохота бьющейся посуды — одна лишь тягучая густая тишина, нарушаемая шуршанием ветра, вяло трущегося об изъеденные фронтоны в попытке слизать с них остатки лепнины и краски. В других обстоятельствах этот островок тишины и спокойствия в гнилом кровоточащем сердце Скрэпси показался бы Лэйду сущим оазисом, местом отдохновения от окружающей действительности, скрежещущей на тысячу отвратительных голосов. Но Лэйд слишком хорошо знал, где оказался волей Уилла. И здешняя тишина казалась ему тяжелой и гнетущей, с отвратительным привкусом, как сухой, впитавший в себя тлен мертвецов, воздух внутри старого склепа.