— Красивое? — повторил Мирнатиус.

— Красивое… да-да, очень красивое, — протараторил камердинер, когда Мирнатиус угрожающе придвинулся к нему. — Но какой из меня судья, государь! Не велите казнить! — Он замер в глубоком поклоне.

— Оставь его, — наконец вмешалась я, сжалившись над беднягой. — Спроси лучше воеводу.

Мирнатиус сердито свел брови, однако махнул слуге, чтобы тот уходил. И на пороге сунул рисунок в руки воеводе, пока вся наша свита рассаживалась по большим саням и санкам поменьше. Воевода с женой взяли рисунок, и она, коснувшись бумаги кончиками пальцев, тихо проговорила:

— До чего красиво, государь.

— Но почему?! — Мирнатиус резко обернулся к ней. — Что здесь красивого? Какие черты особенно хороши?

Она подняла на царя удивленный взгляд, потом снова посмотрела на мой портрет:

— Что ж… В особенности, пожалуй, никакие, государь. Но я гляжу на него — и мне чудится, будто я гляжу на царицу. — Она внезапно улыбнулась. — Возможно, я вижу лишь то, что видите вы, государь, — негромко и сердечно прибавила она. Взбешенный Мирнатиус развернулся и ринулся в сани, оставив листок бумаги в руках у хозяйки.

За день он в бессильной ярости нарисовал меня раз десять, если не больше: один портрет за другим, и так и этак, со всех сторон, с каких только он мог меня видеть. Я не возражала. Я невольно вспоминала его беззвучные слезы. Альбом наполнялся рисунками, Мирнатиус тыкал их под нос всем без разбору слугам. Мы въехали в Вышню сразу после полудня, и сани замерли у отцовского порога. Полозья еще скользили по снегу, а Мирнатиус уже выпрыгнул из саней. Он даже не стал здороваться: просто вручил альбом моему отцу и, срываясь на крик, выпалил:

— Ну как?!

Отец внимательно рассматривал рисунки, медленно переворачивая страницы огрубелым большим пальцем. И выражение лица у него было какое-то непривычное. Слуга помог мне выбраться из саней; мне навстречу с распростертыми объятиями уже спешила моя мачеха Галина. Мы расцеловались. Отец долго разглядывал последний набросок, где я смотрю на заснеженные деревья: изгиб саней едва намечен, видна только часть моего лица — ресницы, уголок рта, линия прически. Наконец он произнес:

— Здесь она похожа на свою мать.

Он внезапно сунул альбом в руки Мирнатиусу и обернулся, чтобы поцеловать меня. Его губы были сжаты в плотную линию.

В отцовском доме мне ни разу не доводилось ночевать в самых больших покоях. Я лишь несколько раз осмелилась сунуть туда нос — это у меня было что-то вроде дерзкой игры, — да и то лишь когда в покоях не жили именитые гости и Магрета позволяла мне взглянуть одним глазком. Большие покои мне всегда казались грандиозными, неприступными. Подоконники здесь были из резного камня, и единственный балкон кичливо выдавался вперед, открывая вид на реку и лес. «Здесь жила прежняя герцогиня», — как-то поведала мне Магрета. На стенах висели гобелены: Магрета помогала с их починкой, а мое шитье не сочли достаточно искусным, и меня к ним не допустили. По кровати были раскиданы бархатные подушки: я немножко вышивала на двух из них. А еще у кровати были забавные когтистые лапы вместо ножек — мне они всегда очень нравились. На гербе у прежнего герцога красовался медведь, поэтому тут осталось еще пять-шесть предметов мебели с такими вот резными лапами.