— Посмотри. — Неожиданно сказал он, кивком головы указав на небо.

Я посмотрел. Ночь кончилась. Исчезли звезды, побледнела луна, небосклон окрасился в целый букет оттенков синего, плавно темнеющий к Западу. А с Востока в эту синеву вливались желтые, оранжевые и красные цвета, создавая величественную розово-голубую корону нового дня. Редкие облака и верхушки деревьев окрасились яркой позолотой, а потом все обозримые с земли слои атмосферы разрезали тонкие и острые, как спицы, первые лучи восходящего солнца.

— Красиво? — спросил Иван.

— Да.

— Сердце не замирает? — Вопрос был явно риторическим. — Ты ведь всю жизнь, выхватывал этот восторг и чувство запредельного. Вот так же, как мы сейчас, встречая рассвет, сидя на берегу моря и наблюдая закат, смотря из самолета на белоснежную перину облаков под собой, лежа ночью на пряной зеленой траве под мириадами звезд. Может быть очень редко, но так, что щемило в груди. А когда ты недавно вокруг планеты летал? Выскочил ведь вопрос? Я точно знаю…

Я молчал. Зачем отвечать тому, кто знает ответ?..

А Иван и не ждал ответа. Совершенно другим, не хриплым и грубоватым басом Лешего, а чистым и звонким тенором он вдруг начал читать стихи:

Иван неожиданно замолчал, но стих продолжался. Другой голос, нежный и тихий, такой знакомый и любимый, продолжил.

Настя. Бледная, осунувшаяся, завернувшись в мою куртку, стояла сзади. Причем, стояла достаточно уверенно, всем своим видом демонстрируя явное превосходство доисторической медицины над медициной века двадцать первого.

— Это Гумилев, Егор. Его стихи… — Сказала она, кладя ладошку мне на плечо. — Неужели ты до сих пор не поверил?

— Не знаю, родная. — Ответил я, осторожно прижав ее к себе. — Как-то все уж больно заковыристо… И по поводу моего третьего вопроса…

Я осекся на полуслове, так как, подняв глаза на Ивана, обнаружил, что его нет. Чуть дымили угли, оставшиеся от костра, шелестела листва деревьев, где-то вдали снова кричали незнакомые птицы, а камень напротив был пуст.

* * *

Я не знал, что это за животное. Вроде похоже на оленя, только без рогов. Или на небольшую лошадь… Короче, что-то среднее. Первый предок всех травоядных с копытами. Зато я точно знал, что его мясо очень вкусное и питательное.

От куста, за которым я прятался, тоже, кстати, неизвестного мне вида, до травоядного было около пятидесяти метров. Меня оно не чуяло. Я был наглухо закрыт на всех физических диапазонах. Зрение, слух, а главное — очень чуткое обоняние, ничем не могли помочь бедной лошадке. А другие диапазоны, спектр которых на порядок шире, ей были недоступны. Как, впрочем, и всем остальным живым существам, населяющим эту планету. Во всяком случае, пока недоступны. Даже этих разнообразных лохматых граждан, ходящих на двух ногах и вовсю учащихся стучать друг друга по голове палками, организованные стада которых я здесь периодически встречал, та самая искра «ищущего и творческого Разума» пока не посетила. А может быть никогда и не посетит. Дарвин бесспорно был очень умным товарищем, но его теория так и осталась лишь теорией. А мы оперируем фактами, как говорил когда-то мой погибший друг. Настоящий и единственный в моей жизни. А факты пока что не подтверждают того, что многочисленные местные обезьяны превращаются в человека. Того самого, который «звучит гордо».