Или сейчас, или никогда.

Он скрестил взгляд с Иорамом. Поговаривали, что глаза императора отражали всю ничтожность жизни подданного — и даже предвещали смерть. Под безразличным взором Иорама серафимы падали ниц, а недостойные, исполнившись стыда и страха, сами подставляли глотки. Эти голубые глаза, обрамленные густыми золотистыми ресницами, свидетельствовали о полном, презрительном бездушии.

Во взгляде императора сквозила смерть.

К горлу Акивы подступил ком — не от избытка чувств, не из-за жалости к Иораму, не из-за угрызений совести. Ангела пронзила боль за безликую, давно забытую женщину с тигриным взором. Она покорно отступила, когда за сыном пришли стражники… Вспомнилось лицо мальчугана, отраженное в серебряных наколенниках исполинских охранников, — маленькое, испуганное. Акиве стало больно за все, что он утратил, за все, чего у него не было и не будет.

— Как кстати я оставил тебя в живых, — произнес Иорам. — Иначе к ним некого было бы послать…

«К ним?»

— Может, они тебя убьют, — продолжил он. — Стелианцы, они такие… Так что попрощайся со всеми заранее.

— Брат, прощаться — плохая примета для воина, — напомнил Иаил. — Зачем испытывать судьбу?

Иорам страдальчески закатил глаза.

— Да какая разница! — раздраженно выдохнул он и отошел.

Теперь императора снова прикрывали Намай и Мизорий. Одна возможность упущена, но появится и другая.

— Вылетаешь утром, — небрежно заметил Иорам, скользнув равнодушным взглядом по Азаилу и Лираз. — Без сопровождения.

— Куда прикажете лететь, милорд? — спросил Акива. Утром он собирался исчезнуть без следа, но сейчас его останавливала возможность раскрыть давнюю тайну — судьбу своей матери.

— К Дальним островам, разумеется. Стелианцы хотят, чтобы я вернул им эту… как там ее звали? Иаил, ну ты же знаешь…

— Фестиваль, — с готовностью подсказал брат императора.

«Фестиваль».

— Ну и имечко… — буркнул Иорам. — Что-то не припомню, чтобы с ней было весело.