Елизавета указала подбородком в сторону темного туннеля.

– Большинство из нас умеет скрывать самые заветные свои желания и боль самых сильных поражений. Это помогает пережить каждый новый день. Мы притворяемся, что боли нет, а вместо ран – затянувшиеся шрамы. Пчелиный рой лишает меня роскоши лгать подобным образом. Я не могу так дальше. Мы все так дальше не можем.

Колючий побег под рукой Елизаветы внезапно выпустил белые бутоны, которые на глазах Зои порозовели, а затем стали кроваво-красными.

– Это айва? – спросила она, вспомнив детские сказки о девах и чудищах, легенды о Санкт-Феликсе и яблоневых сучьях. Как там говорил Юрис? В легендах порой слишком вольно трактуют подробности.

Елизавета кивнула.

– Почти все женщины ради красивых цветов готовы терпеть колючки. Но мы, обладающие силой, украшаем себя цветами, чтобы скрыть воспаленные раны от своих же шипов.

Будь мягче. Нежнее. Улыбайся, когда тебе больно. Зоя отмахивалась от этих советов, часто себе в ущерб. Она вся состояла из шипов.

– Твой король опаздывает, – заметила Елизавета.

Зоя обнаружила, что нисколько этим не опечалена. Сегодня ей не хотелось тонуть в смоле.

* * *

Юрис почувствовал ее настроение, как только она вошла в пещеру.

– Ты была у Елизаветы, – промолвил он, отставив в сторону миниатюрную лошадку, вырезанную из обсидиана: табун пополнился еще на одну голову. – По запаху чую.

Кивнув, Зоя потянулась за топорами. В последнее время она предпочитала их всем прочим видам оружия; ей нравилась их тяжесть и хороший баланс, а кроме того, топоры напоминали о Тамаре. Скучает ли Зоя по Равке? Она потеряла счет времени. Пища, сон – ничего этого нет, часы сливаются в дни.

– Все так озабочены своими ранами, так стремятся дать им звучное описание, так старательно их лелеют, – сказала она. – Это, знаешь ли, утомляет.

Юрис неопределенно хмыкнул.

– Сегодня обойдемся без оружия.

Зоя состроила недовольную гримасу: она-то рассчитывала прогнать меланхолию с помощью хорошей драки.

– А чем тогда займемся?