– А другой бесполезный кусок дерьма все это время сидел на деревьях.

– О, так ты меня видел?

– Нет, просто надо быть идиотом, чтобы не понять, что ты, проклятый богами садист, наслаждаешься мучениями других.

– Фафить фыть хак фофофая фюха.

– Ладно, – поднял руки Хаджар. – признаю. Ты не садит. А просто свинья. Мама не учила тебя не говорить с набитым ртом?

Орун вновь срыгнул и, по старой привычке, простучал себя по груди.

– Она умерла, когда мне не было трех месяцев.

Хаджар не сразу проглотил свой кусок (не только сытный, наполненный энергией, но и невероятно вкусный. В чем, в чем, а в умении жарить мясо, Оруну не было равных. Ни в одном ресторане Даанатана такое не подавали).

– Мои соболезнования.

Внезапно по скалам прокатился жесткий и хлесткий, как удар меча, смех. Орун отпил из горлянки терпкой браги, вытер губы рукавом, а после – о собственные волосы.

Таков, кажется, был обычай его народа.

– Ты её не знал, Хаджар. И не знал меня. К чему эти пустые слова о соболезновании. Оставь подобные расшаркивания придворным псам.

Какое-то время они молча ели мясо. Каждый раз, когда Хаджар доедал свой кусок, Орун отрывал еще кусок о спины и, не глядя, кидал ему.

– В последний раз, когда мы так сидели, я спросил как её звали.

– Кого?

– Девушку, которую ты потерял.

Хаджар не раз, не два и даже не сто, видел такие же глаза, как у Оруна. Глаза человека, который жил по инерции. Порой цеплялся за что-то, что казалось ему значимым, а затем не понимал, почему это значимо, если разделить успех уже не с кем.

Глаза человека, пережившего свою любовь. Не ту, о которой поют пошлые, избитые песни барды и менестрели, а настоящую. Которая один раз и на всю жизнь.

– С чего ты взял, что я стану тебе свою душу открывать, щенок, – Орун вновь утер губы, затем сжал одну ноздрю и высморкался в костер. Пламя зашипело и лизнуло шкуру кабана.

Великий Мечник выругался и завертел вертел сильнее.