Последние четверть часа они едва протискивались между тяжелых, покрытых слизистой влагой, гранитных глыб. И больше всего ее пугало, что их путь ведет куда-то вниз. Еще глубже под землю? Айви старалась думать о чем угодно, сражаясь с долбящей голову мыслью, что они вот-вот застрянут здесь, в скале, во тьме, и их раздавит тяжелым холодом камня… Но молчала, пробираясь за Бренном — кажется, его зовут именно так… Она невольно сжала ладонь крепче — горячие шершавые пальцы спутника, казалось, вливали в нее силы и надежду.

Почти незаметный поначалу сквозняк усиливался, и теперь превратился в прохладную струю воздуха, несущую, как ей казалось, едва слышный запах моря. Айви невольно зашагала быстрее, но впереди пока так и не виделось даже слабого просвета, что указывал бы на выход. И правда — ну, какое море, когда их все круче уводит вниз…

Неожиданно Бренн, тихо выругавшись, остановился, и она ткнулась лицом ему в спину. В отчаянье, Айви пригнулась под его локтем, вытянула руку, и ладонь сразу уткнулась в сплошной камень — трещина сомкнулась, дальше прохода не было, хотя по ногам продолжало тянуть холодным воздухом. Паника ударила ее прямо в сердце, но где-то впереди, за скалой, опять послышалось настойчивое мяуканье. Кот звал их продолжать путь. Бренн присел и вдруг тихо засмеялся: — Давай руку! — Он провел ее ладонь вниз по мокрому песчанику и на высоте колен ее пальцы нырнули в низкий пролом.

— Придется идти по-кошачьи, — сообщил он, и ловко продвинулся вглубь, исчезая в дыре. — Шустрее, давай, сестренка!

Сестренка. Он перестал называть ее порхой. Встав на коленки, Айви стала двигаться вслед за ним по тесному лазу, сжавшись в комок и скребя локтями и макушкой по камню… Она чувствовала себя жалким мышонком. Но ужас понемногу отступал, — воздух в узком лазе гудел, как в трубе, и она жадно глотала солоноватый ветер. Острые камешки раздирали в кровь ее колени и ладони, но отчаянья в груди уже не было… Тьма рассеивалась, уступая власть манящему впереди бледному тусклому свету, и все сильнее ощущался запах соленой воды и диких трав, дразнящий близкой свободой.

Когда они выбрались, наконец, из каменной ловушки, ее колотило от холода, напряжения и усталости. Ночь ушла, и маленькую сухую пещерку, куда их привела подземная трещина, освещал розоватый предутренний свет. Оскальзываясь на камнях, они вышли в крохотную бухточку, окруженную невысокими скалами, заросшими камнеломкой и утесником. На горизонте океан и небеса разделяла розовая полоса зари медленно просыпающегося солнца.

***

Крыса принюхивалась. Вонь подтухшей крови, испражнений и гниющего мяса не беспокоили ее вовсе, как и душок звериного пота йену. Это были привычные ароматы. Вибрации черной яджу, до сих пор пронизывающие пространство требища напрягали крысу, но благоухание кожи молодой жертвы, витающее над каменным ложем, возбуждало, наполняя тело темной усладой, и уши крысы порозовели.

Но что-то еще вонзалось в это месиво ощущений, мешало, вызывая тревогу и даже панику. Крыса суетилась, перебирая когтистыми лапами, не умея разгадать причину. Раздула ноздри, прищурилась, продолжая алчно втягивать воздух, и поймала слабую струю чужеродного запаха. Самец человека. Молодой, очень… молодой. Теперь крыса сумела отделить его аромат от прочих, чуя в нем злость, страх и даже ужас… Он явно ощупывал жертву, но не спаривался с ней, — определила крыса, — но потащил самку с собой.

И что-то еще — такое знакомое, одновременно пугающее и влекущее — да! — это струя чужого яджу, от которой шерсть встает дыбом, а голый хвост, покрытый желтой жировой смазкой, дрожит. Крыса прижала уши, сопротивляясь гнетущей немочи, но упорно стала карабкаться вверх по разрушенной колонне, ведомая струей смешавшихся запахов двух особей, которая тянулась во мрак темного разлома под сводами требища.

Ноздри на вытянутой острой морде постоянно сжимались и разжимались. Красные глаза впивались во мрак, силясь разглядеть как можно больше. Проворно перебирая бесшерстными лапами, крыса перемещалась по извилистому узкому проходу, похожему на старый разлом в скальном основании древнего города. Вот здесь люди остановились, вероятно, самец хотел взять жертву. Но признаков совокупления и запаха спермы нет. Плохо. Если он стащил особь не для спаривания, то это все усложняет.

Тварь нервно глотала воздух, приоткрыв узкую ротовую щель с длинными желто-бурыми зубами, и давилась. Ей было плохо, так плохо, что двуногого бы уже не раз вырвало, вывернув наизнанку. Ей просто повезло, что грызунов никогда не выташнивает. И крыса вдруг вспомнила, от кого исходил этот неистовый запах яджу, который заставлял ее изнемогать от изнурения и вожделения одновременно. И пришла в бешенство.

Глава 18. Дворцы и лачуги

Глава 18. Дворцы и лачуги

За столетия дворец Розаарде видел множество важнейших церемоний, в том числе и свадьбы. Огромное количество высокородных нобилей, включая иноземных, собрались в огромном трапезном зале с колоннами из полированных стволов кедра, изукрашенных резьбой, выполненной с фантастической искусностью, покрытые лазурью и позолотой. Высокие витражные окна, между которыми сияли зеркала, пылающие факельные светильники, огромные гобелены со сценами охоты и празненств и накрытые столы отражались в сотне зеркал с другой стороны зала, что еще больше увеличивало пространство, создавая иллюзию бесконечной анфилады празднующих гостей.

Стены, колонны и арки вокруг окон были увешаны гирляндами свежих цветов, среди которых, как заметил Ларс, царили розы — белые, кремовые, ярко-алые и темно-красные, черные и фиолетовые, абрикосовые и розовые, цвета корицы и меда…

Откуда-то сверху — из скрытых над арками хоров — звучала прекрасная музыка, даря состояние легкой эйфории, смешанной с умиротворением и ожиданием чего-то удивительного. Но Ларсу было не по себе — ему не нравилась ни эта принудительная женитьба Гуннара, ни многое, из того, что он узнал и увидел в Бхаддуаре. Совсем немного его успокоил приход помощника королевского секретаря Зиона, который с присущей ему «душевностью» и поклонами сообщил Гуннару: — Ваше высочество, Его королевское величество король Готфрид поручил мне информировать вас о том, что сообщение императору Магнусу о вашем благополучном спасении и Супружеском соединении с прионсой Илайной отправлено с командиром экипажа вашего грузового дирижабля.

Ларс немного расслабился, но тревога тут же вернулась, — мысль о том, что император узнает утешительные новости — радовала, но его ожидаемая реакция на скоропалительный брак сына — напрягала. А что сделаешь… Больше всего его тревожило, что с самого утра, когда Гуннара со всеми почестями пригласили на подготовку к церемонии, переодевание и ознакомление с деталями этикета, он практически не видел его. Даже во время ритуала в Храме между ними постоянно маячил кто-то из жрецов, фрейлин или придворных. А то, что Гуннар даже не пытался переброситься с ним хотя бы словом — тревожило особенно, как и его странный, будто остекленевший взгляд…

В трапезном зале новобрачных усадили рядом с Красным королем и Элмерой Милостивой за отдельным, установленном на подиуме, столом, что делало церемонию более величественной, а Ларса разозлило еще больше. Он не сомневался, что это сделано специально, — дабы пресечь общение кузенов. Только вот зачем? Какую цель преследует Красный король, разделяя их, и долго ли это будет продолжаться…

Он пытался поймать взгляд Гуннара — но тот сидел как улыбающийся истукан, а его глаза скользили по залу над головами гостей. Да что за бред? Неужели над ним действительно «плотно поработали» жрецы?

С Илайной встретиться также не удалось. Конечно, он не рассчитывал на то, что девушка откровенно расскажет ему, о том, что действительно произошло между ней и Гуннаром, но надеялся хоть что-то понять по поведению «зеленоглазки»… Хмм… Ларс хмыкнул, подивившись своему умилению зеленоглазой прионсой, которая оказалась вовсе не принцессой из сказки… Он не верил, что Гуннар надругался над ней. Анализируя подробности случившегося, Ларс был почти уверен, что она умело и холодно соблазнила уже «подогретого» зельями жрецов влюбленного принца. И значит дева — была вовсе не девой…

Но под прикрытием кружевной вуали увидеть выражение ее личика оказалось невозможным. Девушка сидела очень прямо и почти неподвижно, не притрагиваясь к подаваемым блюдам, лишь поворачивая головку к матери и послушно кивая, когда она обращалась к ней, нежно поглаживая унизанные кольцами тонкие нежно-смуглые пальчики.

С одной стороны от Ларса сидела молодая пара, судя по их поглощенности друг другом — любовников в стадии медового месяца, с другой — старая ноблесса с многослойным ожерельем из драгоценных камней на морщинистой шее. Она не пропускала ни одного дразнящего обоняние блюда, которые сменялись одно за другим — мясное филе с жареными грибами, густое рагу из тающей во рту оленины с соусом из пряных трав и ягод можжевельника, смешанных с растертыми орехами, крабовое мясо с нежным белым сыром и трюфелями, рубленый телячий язык с зелеными яблоками, сочные рулеты, начиненный мясом индейки, сливами и острым сыром. Он сумел заставить себя попробовать нежнейшую телятину, томленую со абрикосами, но в основном, пробовал разнообразные хмельные напитки, которые «виночерпии» наливали из серебряных кувшинов.