Рисса переминается с ноги на ногу, и деревянные половицы издают зловещий скрип. Мы обе застываем и смотрим вниз, на пол, который прогибается под весом капитана.

Я морщусь.

– Это… это, наверное, не есть хорошо, – признаюсь я.

Она сердито на меня смотрит:

– Думаешь?

Если капитан сломает пол, грохот будет невероятный. А если раздастся грохот, прибегут пираты. А я не могу этого допустить, потому что не могу позволить, чтобы кто-нибудь увидел, что я натворила. И без того плохо, что я сделала это на глазах у Риссы. Но если узнают пираты… от этой мысли я содрогаюсь.

– Рисса, – произношу я, заставляя ее посмотреть на меня. – Тебе нельзя об этом рассказывать. Никому и никогда, – подчеркиваю я, на лице суровое выражение, тон не подразумевает возражений. – Ты должна сохранить случившееся в тайне. Пожалуйста.

Я вижу, как Рисса размышляет над моей просьбой, и хотела бы знать, какие мысли вертятся у нее в голове.

– Ты велела ему перестать причинять мне боль.

Я осторожно киваю:

– Да.

На мгновение она внимательно меня разглядывает.

– Когда ты пыталась мне помочь в последний раз, то швырнула в голову книгу.

Я легонько съеживаюсь.

– Я немного импульсивна.

Она смотрит на капитана.

– Это точно.

Беспокойство грызет меня до костей, как голодная дворняга, в каюте воцаряется тишина. Я, конечно, попыталась выступить против капитана, но она и так уже настрадалась. Даже со всем, что случилось за сегодняшний вечер, не уверена, что снискала от нее мало-мальскую преданность.

Но наконец Рисса кивает:

– Хорошо.

Пока это «хорошо» – все, что у меня есть.

Я выдыхаю, трясу руками, прогоняя дрожь и пытаясь избавиться от болезненной усталости и нахлынувшей тревоги.

– Хорошо. У нас не так много времени до возвращения командира. Нельзя, чтобы кто-нибудь это увидел.

Рисса бросает на меня раздраженный взгляд.

– И как, черт возьми, нам его спрятать?

Я кусаю губу и оглядываю комнату, молясь Всевышним Богам, чтобы не погнулись половицы. Но не могу же я попросту накинуть на него одеяло или запихнуть под кровать! Красные бандиты заметят, если их капитан не выйдет из каюты.

Взгляд падает на стоящий возле стола сундук с золотыми монетами, и в голове тут же вспыхивает идея.

– Есть вариант, – говорю я Риссе. – Одевайся.

Рисса тут же начинает действовать и забирает с кровати платье, а я подхожу к открытому шкафу капитана и вынимаю пару оставленных на полу толстых перчаток. Как только надеваю их на руки, белая кожа меняет цвет, будто ее окунули в чан с золотом.

Поскольку капитан порвал мое платье, я срываю с крючка возле головы короткое коричневое пальто. В отличие от белой кожи и меха, которые превалируют в его гардеробе, на спине пальто и на рукавах большие коричневые перья.

Оно легкое, но на удивление теплое, а пух добавляет еще один согревающий слой. Сзади пальто довольно короткое и не наносит вреда моим лентам, а когда застегиваю спереди пуговицы, придерживает лиф.

Одевшись, Рисса оглядывается.

– Хорошо. Что теперь будем делать?

Я перевожу взгляд с капитана на окна за его спиной. Рисса следит за моим взглядом и качает головой.

– Это невозможно.

– Это наша единственная возможность, – возражаю я. – Нельзя, чтобы его обнаружили в таком виде. Ни при каких обстоятельствах.

Она выдыхает, словно хочет еще немного поспорить, но довольствуется малым и просто что-то бурчит себе под нос. Затем убирает волосы с лица, завязав их, а я тем временем подхожу к кровати и срываю простыни.

Положа руку на сердце, замечу, что Рисса, скорее всего, права в том, что мой план невозможен, но это наш единственный шанс. Мне чертовски повезло, что капитан стоит возле окна, иначе можно было бы и не надеяться. Но даже так слишком высока вероятность, что я не смогу выпихнуть этого ублюдка из окна.

Но я должна попробовать.

Мы с Риссой вдвоем двигаемся как можно быстрее, зная, что время на исходе. Обвязываем петлей две простыни вокруг шеи капитана, а остальное используем как веревку.

Закрепив простыню, я бросаюсь к окну и распахиваю его, благодаря Богов за то, что оно так легко открылось. Теперь в комнату врывается холодный ветер, и на пол падают мягкие снежные хлопья.

Чувствую, как Рисса втайне на меня поглядывает. Знаю, что ее переполняет любопытство, но не могу допустить, чтобы она озвучила вслух свои вопросы. Да и времени у нас все равно нет.

Я еще раз проверяю, надежно ли закреплены простыни, и мы кружим вокруг капитана, пока окно не оказывается у нас за спиной.

– Итак… нам просто надо тянуть изо всех сил и надеяться, что мы сбросим ублюдка? – с сомнением спрашивает она.

– Именно так.

Она качает головой и трет руки. Мы хватаемся за простыни и наматываем их на руки.

– На счет три, – говорю я ей. – Один, два, три!

Вместе мы тянем изо всех сил. Руки сжаты в кулаки, согнуты, спина напряжена, ноги расставлены, мы тянем. Дергая, Рисса случайно хрюкает, но капитан не сдвигается. Ни на дюйм.

Одновременно мы выпускаем простыни, тяжело дышим и чертыхаемся.

– Черт, – бормочу я, чувствуя, как меня начинает поглощать паника. Нельзя оставлять его здесь в таком виде. Я не могу. Это не вариант.

– Черт, черт, черт… – Я так расстроена, что с силой пинаю капитана по голяшке. Не самый умный поступок, учитывая, что теперь он из чистого золота. Я снова чертыхаюсь, когда пальцы ног простреливает боль.

Рисса приподнимает светлую бровь.

– Может, не стоит пинать статую из золота?

– Это вроде как того стоило, – ворчу я.

Задумавшись, она наклоняет голову. Затем поворачивается и впечатляющим ударом обрушивает кулак на член капитана. Ему точно было бы больно, если бы он по-прежнему состоял из плоти и крови. И был живым.

– Оу, – говорит Рисса и хмуро смотрит на недвижимый золотой фаллос. Трет ноющую руку и глядит на меня. – Хм, ты права. Оно того стоило.

– Да, – вздыхаю я.

Мы с Риссой оглядываемся и ломаем голову, что же нам теперь делать. Окно вроде так близко и вместе с тем чертовски далеко. Взгляд падает на пару крюков, привинченных к стене возле окон, где выставлен один из мечей капитана. В голове тут же появляются идеи.

Я кидаюсь туда, срываю со стены меч и бросаю его на кровать. Затем беру свободный край простыни и обматываю его вокруг крючков, дергаю, чтобы проверить, насколько это надежно.

– Что ты задумала? – спрашивает Рисса.

Повиснув на простыне, я поднимаюсь с пола, и крючки не двигаются. Отличный знак. Просто надеюсь, что все получится.

– Возьми капитанское кресло и поставь его за ним. Этот крюк послужит в качестве шкива[5], – говорю я и показываю ей простыню, которая тянется от его шеи к крюку и ко мне. – Я буду тянуть изо всех сил, чтобы наклонить его вперед, а ты встанешь сзади и надавишь ему на голову. Надеюсь, нам хватит сил его наклонить, а остальное доделает притяжение.

Она кивает и в спешке обходит стол, чтобы взять стул. Встав рядом с капитаном, Рисса поднимается на сиденье, добавляя себе роста.

Я же встаю у стены и хватаюсь за простыни. Четыре мои ленты – те, что удалось развязать, – приподнимаются, обхватывают простыню, но они устали и болят. Не знаю, сколько сил они могут мне прибавить.

Рисса смотрит на них с опаской и восхищением.

– Готова? – спрашиваю я, перебивая любой вопрос, который она пожелает задать.

В ответ Рисса упирается руками в голову капитана и расставляет ноги, а я еще крепче тяну за простыни.

Я считаю:

– Один… два… три…

Она толкает. Я тяну. Пол скрипит. Ветер завывает.

Статуя не сдвигается вообще.

Все мое тело напрягается, пока я собираю все оставшиеся у меня силы и решимость. Больной бок пронзает боль, но я не обращаю на нее внимания. Мои бедные ленты кажутся такими же хрупкими, как крылья бабочки, а спина разваливается, мышцы напрягаются.

– Ну же… давай…

Я либо потеряю сознание, либо переверну этого урода. Других вариантов нет. Я задерживаю дыхание и просто продолжаю тянуть, тянуть, не собираясь останавливаться, не собираясь мириться с проигрышем.

Должно получиться. Должно.

Слышу, как Рисса раздосадованно сопит, мое тело покрывается потом. На меня налетает головокружение, как кружащая над головой птица.

Мы вкладываем все имеющиеся у нас силы. А если остановимся, то больше не сможем начать заново. Это так. Я знаю, Рисса знает, даже холодный ветер это знает.

Но наклонить капитана так и не удается.

Глаза застилают слезы, сводит живот. Мы не сможем. Я не смогу.

Скоропалительное решение убить этого урода, наверное, тоже стоило мне жизни.

Осознание этого парализует. Все напрасно, у меня ни за что не получится. От страха перед полным провалом плечи опускаются. Неудача толкает меня вниз, сгибает, склоняет под тяжестью того, что должно произойти.

Рычу от усилия и с такой силой сжимаю зубы, что волнуюсь, как бы они не сломались. Тело дрожит, голова кружится, перед глазами летают мушки, но я продолжаю тянуть. А в ответ лишь раздается звук рвущейся простыни да угрожающий скрип половиц.

У меня из горла вырывается всхлип. Рисса сдавленно хрипит от боли. Простыня продолжает рваться, и от меня ускользает последняя надежда.

А потом, каким-то божественным чудом, мои ленты начинают сиять.

Свет неяркий, как нежный солнечный луч, попавший на дно пруда, но я его вижу. Точно такое же свечение шелковистого тепла разбудило меня в карете после нападения.

Я охаю, когда четыре шелковистые ленты словно оживают от нового прилива сил, о которых я даже не подозревала. Полоски вытягиваются, отпускают простыню и оборачиваются вокруг туловища капитана, обхватив его с лязгом металла.