Неспроста он звал ее Сипухой – паршивой и писклявой птицей! Ей еще не хватало длинного клюва. Она же всегда встревала в чужие дела: то замалчивала важное, то – наоборот. Однажды и вовсе рассказала Сытнику, что они – Дербник да еще пара добрых птиц – собираются долететь до вражеских стягов да порезать их когтями. Ух и досталось! Целую седмицу без хмеля сидели, среди полей да в холод! Вот и теперь: «Не пущу!» да «Не пущу!» Ха! Кто ж ее спрашивать будет-то?!

Недаром глазищи у Зденки колючие, недобрые, и язык ядовитый. Гнать такую подальше надо, иначе отравишься и помрешь.

Жаль птенцов. Сердце сжималось, стоило их вспомнить. Сытник такого не допустил бы – он бросал в пламя лишь тех, кто был уже готов, кто мог выбраться силой воли, с благословения Велеса. В конце концов, их укрепляли отварами за месяц до посвящения и за них молились, принося богам щедрые жертвы.

Дербник перевернулся на бок. Страшно было закрывать глаза – весь день пронесется ведь. Аж хотелось позавидовать Добряте, который жил спокойно в избе. Да только близилось полюдье, а у него и взять толком нечего. Наверняка род поможет – не бросит же своего.

У всех свои беды. Никого не обошли печаль да горечь.

«Сплети наши нити ладно, Мокошь-матерь», – взмолился Дербник. Он не привык просить без даров, но где же взять теперь? Если доведется поймать зверя по пути или достать рушник, то не обделит богов. Чем больше получит, тем больше отдаст. Да что уж там – за счастливую долю Дербник готов был все бросить в червонное пламя капища.

Жаль, такого скарба не сыскать на всем белом свете.

2

2

За городскими воротами метель рычала еще сильнее. Груша смирно бежала к повороту на большак. А Зденка думала, как будет искать Дербника. Наверняка оба переоделись и засели где-то неподалеку. Слобод вокруг Гданеца было видимо-невидимо, как грибов после дождя. Но дорога-то одна – широкая, длинная, не тонкая нить, а прямо-таки ожерелье.

Значит, заедет в ближайшую деревню и оставит Грушу, а сама облетит соседние слободы и затаится неподалеку. Если столкнется с беглецами, то… Эх, и что скажет? Зденка искала Дербника, но не представляла, с чего начнет разговор. «Птенцы выжили, но стали воронами?» или «Прости, я решила поверить Пугачу, спеться с ним, потому что он единственный, кто заговорил со мной по-человечески?»

Она поморщилась. Хуже только: «Я беспокоилась за тебя». Тогда точно не поверит и обругает. Может, они с княжной уже милуются и воркуют вовсю, а Зденка со своим кислым лицом испортит все.

Метель била колюче, больно, пробирала до костей и шипела, мол, не проедешь дальше – заморожу тебя и твою лошадь к утру. Недаром говорилось, что ночь – время лихих дел, потому как все добрые люди сидят по домам.

– Зде-енка-а, – зазвенел голос Дербника где-то в поле. – Зде-енка-а.

Зденка вдарила ногами по Грушиным бокам, и та помчалась еще резвее. Только ырки[36] не хватало! Чудовище побежало следом, не переставая звать ее. Обернуться бы, взглянуть, но слишком велик риск поддаться мороку.

– Зденка, куда же ты? – жалобно так, словно к княжне обращается. Чтоб его земля побрала!

Не было там Дербника, не могло быть. Сквозь вой метели слышался чужой бег, не человека – голодного зверя. Ырка не отставал. Груша летела. Зденка тряслась в седле и жалела о том, что в свое время не взяла на ярмарке подороже да поудобнее. Придется ходить с синяками. Да, лучше о седле, о сбруе, не о Дербнике и Марье!

– Зде-енка-а! – раздалось неподалеку.

Ну ничего, поворот к слободе уже близко. Еще пол-лучины – и выступят ряды заснеженных тынов. Совсем чуть-чуть осталось.

«На огонь, на огонь скачи!» – подбадривала себя Зденка. Где избы, там пламя и тепло. А за спиной – холод да нечисть. Она еще не настолько отчаялась, чтобы бежать за мороком.

Ырка перестал бежать. Немудрено: по сторонам вырастал перелесок с кустами и березами. Нельзя ему было покидать поле. Зато как звал, как кричал и стонал, умоляя обернуться и помочь. Нашел безголовую девку!

«Ну а кто же ты еще-то?» – Зденка усмехнулась. И впрямь: понеслась поздним вечером в метель невесть куда, невесть зачем. Останься она в Гданеце – было бы больше пользы.

– Верни-ись! – протяжно завыло чудовище, да так, что пробрало душу.

В перелеске стонали кроны. Яшмовую листву заморозило и укрыло снегом. Она напоминала Зденке верхнюю рубаху какой-нибудь боярыни, из льна, золотистых нитей и серебристых бусин. Какая пугающая красота! Особенно если смотреть совиными очами.

Ветер среди деревьев завывал сильнее, запутывался меж веток и орал не хуже ырки. Березки волновались, точно девки на выданье, и прижимали к себе мавок. Зденка чувствовала их дыханье, их голод. Страшно, да куда деваться.

Груша заржала и перепрыгнула через ветку. Тоже чувствовала, что им стоит поспешить. Замелькали тонкие деревья. Из-за стволов глядела нечисть, голодно, жадно, сверкая багровыми очами из-под травяных волос. Но нет, не получат они добычу, не осмелятся напасть на слугу Велеса. Это ведь не неразумный ырка, а дочери Лешего.

Зденка оскалилась, вспомнив, что сама стояла одной ногой в мире мертвых, как и все перевертыши. Не станет лесной князь ссориться с богом – а значит, бояться ей нечего. Да и тыны приближались, вырастая на глазах. Темные, крепкие, с резами и оберегами, что светились издалека.

Кажется, это была Обручевка, ближайшая к большаку слобода. Сытника рассказывал, что в таких местах люд уже привык к заезжим и не удивлялся, если посреди ночи в ворота постучится человек. Зденка проехала мимо околицы и замедлилась, ища корчму с большим двором. Тыны стелились криво, из-под них недобро смотрели домашние духи. Не нравилось им, что кто-то носится по заснеженной дороге ночью. Вдруг постучит, перебудит хозяев, поднимет шум в неположенное время?

– Нужны вы мне больно, – шикнула Зденка.

Наконец, впереди показались огни. За здоровенным тыном угадывался широкий двор с телегами, конюшней и корчмой. Груша радостно заржала. Тоже хотела в тепло.

Зденка спешилась у ворот, оставив у седла тул и налучье. К ней тут же подбежал мальчонка и взял поводья. О как! Даже дворовые служки есть. Значит, живут не так уж и плохо.

– Спасибо, – Зденка кивнула и прошла в корчму. Не мешало бы перекусить, отогреться, а потом можно отправляться в дорогу. Да и с хозяином надо договориться, чтобы за лошадью присмотрел до утра.

В тепле время полетело быстро. Корчмарь принес похлебку и хлебец, предложил хмеля и здорово удивился, когда Зденка покачала головой, мол, не нужно. Заезжие-то обычно согреваются брагой или сбитнем. Оно-то и неплохо, но не перед полетом.

Похлебку Зденка проглотила быстро, даже вкуса толком не разобрала – так, что-то, отдававшее куриными костями. Не псина – уже хорошо, особенно с теплым и хрустящим хлебцем.

– Вот что, – заговорила Зденка, – присмотри за лошадью. Напои, накорми там.

Корчмарь кивнул, улыбнувшись. Она сунула ему три медяка и вышла на улицу. Хорошо, что немного передохнула – иначе бы разморило. Теперь – перья. В темноте никто не увидит, разве что служка, но кто ему поверит? Все знали, что перевертыши не покидают Гданеца поодиночке.

Зденка спрятала одежду в соломенной куче, заплясала от холода и начала представлять, как пламя изнутри вырываются наружу, плавит кости, превращает их в перья и пух. Заскрипело, захрустело, двор сменился чернотой. Стало больно до хрипа. Тело нещадно ломало – словно чужие руки перекраивали его иголками и грубыми нитками, вырывали все человеческое и заменяли – птичьим.

Когда боль стихла, Зденка мягко опустилась возле сугроба и сжала лапами прохладный снег. Мир стал больше, резче, ярче. Он играл обилием запахов и страшным мороком: каждая тень напоминала причудливого зверя, а у сарая – теперь Зденка слышала это – хохотала домашняя нечисть, спутывая гривы чужим коням.

Лаяли псы, шептались люди, кто-то вертелся у соседнего тына, возился у телег служка. Согнувшись, он вычищал колеса и не заметил мелькнувшей птицы. Ветер забрался в перья, щекоча и подсказывая, куда лететь. Обручевские крыши с высоты напоминали темные шапки грибов, а поле и большак – клубок нитей да ленту. Сбоку начиналась деревня, победнее, поменьше.

Зденка громко устало ухнула – с отчаянием, что таилось в ребрах и изредка выползало наружу. Как же хотелось увидеть Дербника! Хоть бы нашелся за ночь!

Она минула околицу, опустилась на дерево, осмотрелась. Косые тыны, темные избы – ни одного огонька. Да и на дороге не было лошадиных следов. Могло, конечно, замести снегом. Зденка призадумалась: заглядывать в каждое окно сил не хватит, а корчмы и постоялого двора нет. А может, закрылись, испугавшись зимы, кто их знает?

Всякое могло случиться. Выдохнув, она сорвалась с ветки и полетела дальше. Помнится, Сытник учил их ворожить и выискивать друг друга, только чары требовали много сил. Во время вылазок и столкновений с Огнебужскими птицы спасались отварами и укрепляющими заклятьями, после же валились с ног, едва доползали до изб и засыпали. Не зря ведь Любомила приговаривала, мол, не берись ворожить без нужды, а то худо будет. А если совсем честно, Зденка-то и не умела. Знала, как да чего, а чары сплетала с трудом, косо, криво – так, что лучше и не бралась бы.

Ветер понес ее ввысь, закружил вихрем. Такой далекой показалась земля! Избы превратились в смольно-снежные кусты, поле – в хлебный мякиш. Хорошо хоть метель улеглась. Видимо, Морана решила, что хватит для начала, и исчезла восвояси. Но как разгулялся Стрибог! От души, да с лютью.