«Все, что могло быть, Лия», – сказал он мягко, но так, что в этой мягкости не осталось места ни для чего, кроме окончательного приговора. – «У всего есть начало и конец. Как у смены в детском саду. Пора на работу. И тебе, и мне.»

Он направился к выходу. Остановился у двери, как будто вспомнив что-то. Не оборачиваясь.

«Наслаждайся воспоминаниями. Ты их заслужила.»

Дверь закрылась. Тихий, но окончательный щелчок замка прозвучал как выстрел.

Лия сидела на краю кровати, сжимая в руке визитку, впиваясь ногтями в ладонь. Щеки пылали от стыда. «Заслужила... Заслужила унижение? Заслужила быть выброшенной, как использованная салфетка?» Глупая, наивная дура! Как она могла поверить? Как могла отдаться так полностью? Любовь длиной в одну ночь. Постыдная, жалкая ошибка.

«Нет, это не конец. Он просто спешит. Он вечером напишет. Он дал номер...» Она вскочила, оглядываясь. Ее платье лежало на дизайнерском кресле, жалкое пятно на фоне роскоши. «Через десять минут». Удар реальности. Она металась по комнате, пытаясь быстро одеться, руки тряслись, пуговицы не слушались. Каждую секунду она ждала, что дверь откроется, и он вернется, скажет, что это шутка, страшная шутка. Но дверь оставалась закрытой. В ушах стоял его последний, убийственно-деловой тон.

Гнев вспыхнул в ней, жгучий и яростный, когда она выбежала в холодный, стерильный коридор пентхауса. «Как он посмел?!» Ее шаги по глянцевому полу стали резкими, злыми. «Циник! Нарцисс! Играть так с чувствами!» Она представляла его лицо – это безупречное, самовлюбленное лицо – и ей хотелось ударить его, поцарапать, крикнуть ему в лицо всю боль, которую он причинил. «Наслаждайся воспоминаниями»! Проклятие вырвалось шепотом. Гнев давал иллюзию силы, пока она спускалась в лифте, глядя на свое бледное, раздавленное отражение в зеркальных стенах. Но когда лифт открылся в подземном гараже, и она увидела ждущее такси (очевидно, заказанное по тому самому сообщению), гнев начал гаснуть, сменяясь новой волной унижения. Шофер открыл ей дверь с вежливой безучастностью. «Он даже такси оплатил. Чтоб побыстрее избавиться».

В такси, глядя на мелькающие улицы чужого, роскошного района, она цеплялась за соломинки. «Может, он просто не умеет выражать чувства? Может, он боится близости? Может, у него срочная работа?» Она вытащила визитку. Простой белый пластик, имя, номер. Ничего личного. «Позвонить? Написать? Сказать, что вчера было правда важно? Что она...» Но его холодные глаза, его деловитость при воспоминании вставали перед ней непреодолимой стеной. Нет. Он все сказал. Все, что она значила для него, уместилось в визитку и вызов такси. Торг был бессмысленным. Надежда умирала, оставляя после себя пустоту.

Пустота накрыла ее с головой, как ледяная вода, когда она вошла в свою маленькую, тихую квартиру. Контраст был невыносим. Вчера – облака и небоскребы, сегодня – знакомые обои и запах одиночества. Она бросила сумочку, не раздеваясь, прошла в ванную. Включила душ, горячий, почти обжигающий. И только тогда, под шум воды, заглушающий мир, она позволила себе заплакать. Тихими, надрывными рыданиями, сползая по кафельной стене на пол. Боль была физической – сжатые легкие, ком в горле, ноющая пустота в груди, точно там вырвали что-то живое. «Любовь. Она думала, что это любовь. А для него – всего лишь эксперимент. «Экзотический фрукт»». Его возможные слова Сэму («сочный, неиспорченный фрукт», «пикантный оттенок разочарования») жгли ее мозг. Она чувствовала себя использованной, грязной, невероятно глупой. Слезы текли бесконечно, смешиваясь с водой, смывая духи и остатки макияжа, но не смывая стыда и боли.

На работу она еле успела. Глаза были красными, опухшими, лицо – землистым. Она натянула привычную одежду – свитер, юбку, – как панцирь, пытаясь спрятать сломанную внутри себя девушку. День в саду стал пыткой. Детский смех резал слух. Яркие краски резали глаза. Она механически выполняла обязанности: помогала с завтраком, выводила на прогулку, читала сказку. Но ее обычная теплота, ее искренняя улыбка – исчезли. Она была пустой оболочкой. Дети чувствовали это. Маленькая София подошла, потянула за руку:

«Лия, ты плакала? Тебе больно?»

Лия едва сдержала новые слезы, только покачала головой, не в силах говорить. Коллеги перешептывались, бросая на нее встревоженные взгляды. Аня несколько раз пыталась поймать ее взгляд, но Лия отворачивалась. Рассказывать? Выставлять напоказ свое унижение? Нет. Она еле дотянула до конца смены, каждую минуту чувствуя, как гнетущая тяжесть депрессии давит все сильнее. Мир потерял краски. Будущее казалось серым и бессмысленным.

Вечером, когда она уже собиралась запереться в квартире с этой болью наедине, в дверь позвонили. Настойчиво. Лия открыла. На пороге стояла Аня, с пакетом чего-то теплого (скорее всего, пирожков от ее мамы) и решительным выражением лица.

«Все, хватит!» – заявила Аня, буквально входя в квартиру. – «Ты весь день как привидение. И глаза... Что случилось? Это из-за клуба? Там что-то произошло?» – Ее голос смягчился: – «Лия, пожалуйста. Говори.»

Сопротивляться не было сил. Лия опустилась на диван. И слова полились – срываясь, прерываясь всхлипами, полные боли и стыда. Она рассказала все. О Лео. О его внимании. О волшебном вечере. О нежности той ночи. И о ледяном утре. О визитке. О такси. О домработнице. О фразе «как смена в детском саду». Аня слушала, не перебивая, ее лицо сначала выражало недоумение, потом возмущение, потом глубочайшую жалость.

«Тварь!» – вырвалось у Ани, когда Лия закончила. – «Бездушный, самовлюбленный кусок дорогого дерьма! Лия, милая...» – Она обняла подругу, чувствуя, как та снова дрожит. – «Как он посмел?! Использовать тебя так!»

Лия плакала на ее плече. Но теперь это были не истерические рыдания отчаяния, а тихие, горькие слезы осознания.

«Самое страшное...» – прошептала Лия, вытирая лицо. Голос ее был разбитым, но в нем появилась странная ясность. – «Самое страшное, Аня... Я ему поверила. Я... я влюбилась. По-настоящему. За одну ночь. Глупо, да?» – Она горько усмехнулась.

Аня покачала головой, гладя ее по спине:

«Не глупо. Ты доверилась. Он воспользовался. Это делает его мразью, а не тебя глупой.»

«Я знаю, что он тварь», – тихо сказала Лия, глядя куда-то в пространство перед собой. В ее серых глазах, еще влажных, горел новый огонь – не надежды, а болезненной правды. «Я знаю, что он цинично все спланировал. Что я была для него... развлечением. Экзотикой». – Она произнесла это слово с горечью, вспоминая его возможную оценку. «Я все это понимаю здесь». – Она ткнула пальцем в висок. – «Но здесь...» – Она прижала руку к груди, к тому месту, где все еще ныло от боли. «Здесь... я люблю его. Вот такая я дура. Я люблю того человека, каким он был со мной вчера. Нежного, внимательного, смешного. Я люблю его ложь. И ненавижу его за правду.»

Она замолчала. В комнате повисла тишина. Признание, вырвавшееся наружу, было горьким, постыдным, но... освобождающим. Она больше не отрицала свою боль. Не злилась на себя за доверчивость. Не торговалась с реальностью. Она принимала. Принимала факт его подлости. И – что было еще страшнее – принимала факт своей любви. Любви к тому, кого, возможно, никогда не существовало. Любви, которая сейчас причиняла невыносимую боль.

«Он сломал что-то во мне, Аня,» – прошептала Лия. – «Но я... я не сломалась до конца. Я чувствую. Я люблю. И это... это тоже часть меня теперь. Даже если это больно. Даже если это глупо.»